Он считал себя в безопасности хотя бы здесь, на его ста акрах, с его лодкой, с его работниками. Он начал привыкать к тому, что у него имеется жестянка с чаем, есть прочная коробка с монетами. Как же нелепо было хоть на что-то надеяться! Его урожай пропал – пропали не просто початки, пропало обещание будущего. Жизнь все это время сидела в засаде, ждала, когда он снова начнет ей верить. И теперь снова нанесла удар, на этот раз – под видом черных людей, которые с помощью примитивных горящих палочек смогли разрушить все, ради чего он проливал пот.
Птицы подлетели ближе и уселись на ветку, большие черные птицы, которые не мигая смотрели на него своими желтыми глазами, да только здесь не осталось ничего интересного даже для птиц. Земля все еще была горячей. Из нее, теперь такой почерневшей, бил жар.
Над лагерем черных не вился дымок, и не слышно было ставших привычными звуков. Ни детских криков, ни собачьего лая, ни стука каменных топоров по дереву. Он поймал себя на том, что тоскует по этим звукам.
Сэл стояла у входа в хижину, Мэри она, словно поросенка, держала под мышкой. Она смотрела на разоренную делянку, стояла неподвижно, как изваяние. Он поднялся по склону и стал рядом с ней. Он перебирал в уме самые разные слова, но ни одно не годилось для того, чтобы вторгнуться в ее молчание.
Даже в самые худшие дни в Лондоне, когда они думали, что он, считай, уже мертвец, а ей придется идти на панель, – даже тогда она вот так не уходила в себя. Не глядя на него, она пошла по тропе, которую проложили черные женщины. Вышла за пределы двора, оглянулась. Он сообразил, что она никогда не заходила так далеко, никогда не смотрела на хижину с такого расстояния. И уж точно никогда не видела лагеря черных.
Он нагнал ее, но она, не глядя на него, продолжала идти по тропе. «Сэл, – окликнул он, – послушай, милая, лучше оставим их в покое». Но она ответила через плечо: «Их там нет, Уилл». Он схватил ее за руку, остановил, крикнул: «Тогда куда, черт побери, ты идешь?» Ответ ее прозвучал как пощечина: «Они заявились к нам, а теперь я иду к ним!»
В лагере все выглядело так, как было при черных. Два шалаша, один побольше, второй поменьше. Он никогда раньше не обращал внимания на то, как аккуратно, как тщательно были уложены ветки с листьями. Внутри того, что просторнее, валялась пара деревянных мисок и палка-копалка, а также аккуратный моток сделанной из коры тесьмы. Здесь был обложенный камнями очаг, полный мягкого серого пепла. Пепел все еще был горячим. Сбоку лежал камень, на котором размалывали зерно, поверх него – второй, который служил жерновом. Кругом было чисто выметено, совсем как во дворе у Сэл, к большой хижине была прислонена служившая метлой связка пропыленных веток.
Здесь было тихо, как в ловушке. «Пойдем, – прошептал он. – Быстро, Сэл, надо уходить». Но она никак не отреагировала. Она ходила по лагерю, внимательно разглядывая то, что делало его домом: камни, уложенные вокруг очага таким образом, что получалось ровное место, на которое можно класть еду, аккуратная куча костей и раковин на краю поляны. Взяла метлу и один раз махнула ею, положила на землю.
«Они ушли, миссис Торнхилл», – это был Нед, в своей обычной идиотской манере объявивший об очевидном. За ним стояли Уилли и Дик, остальные дети тоже тянулись по тропинке к лагерю. «Не о чем волноваться», – заявил Нед. Дик поднял метлу и аккуратно поставил ее на прежнее место, прислонив к стенке шалаша.
«Они были здесь», – сказала Сэл. Теперь, когда она увидела это место, они стали для нее куда более реальными, настоящими, чем раньше. Она повернулась к Торнхиллу: «Совсем как мы с тобой в Лондоне. Все как было у нас».
Она попыталась пересадить Мэри на другое бедро, но малышка начала брыкаться, желая, чтобы ее отпустили, и она наклонилась, чтобы посадить ее на землю, но как-то безучастно, словно это был какой-то пакет. «Ты никогда мне не рассказывал, – прошептала она. – Никогда».
Он вспыхнул, почувствовав невысказанное обвинение. «У них есть все остальное, – сказал он. – Они же, как цыгане, могут бродить где угодно. Оглядись кругом, Сэл. Это же все их».
«Они были здесь, – повторила она. – Всегда. Их бабушки, их прабабушки, – наконец она повернулась к нему и посмотрела ему прямо в глаза: – У них даже метла есть, они хотят, чтобы было чисто, Уилл. Совсем как я».
В ее голосе появилось что-то, чего он раньше никогда не слышал. «Так почему же они тогда ушли? – спросил он ровным тоном. – Если они считают это место своим». Она глянула вниз, на реку за мангровыми зарослями – густыми, зелеными, надежно все прикрывающими. Склонила голову набок, разглядывая утесы по обоим берегам. Она никогда еще не видела этого места целиком.
«Они здесь, – сказала она. – В эту самую минуту они здесь. Они наблюдают, выжидают, – она говорила спокойно, как будто о чем-то обыденном. – Они никуда не ушли. И никогда не уйдут. И помяни мое слово, Уилл, если мы останемся, они все-таки с нами разделаются».
