«Черные разбили лагерь рядом со мной, – начал Торнхилл. – Свалились как гром средь ясного неба». Он и сам слышал, как неуверенно звучит его голос. Лицо Блэквуда оставалось таким же мрачно-неподвижным. Он умолк и посмотрел в сторону лагуны. Над деревьями поднимался дымок – наверное, там была винокурня Блэквуда.
«Просто заявились, будто кто им разрешил», – снова попытался Торнхилл. Он пробовал объяснить, что в присутствии черных ему вроде как воздуха не хватает. Что они относятся к этому месту как к своему собственному. Он чувствовал себя дураком, не зная, как рассказать, объяснить этому человеку, что значат для него его собственные сто акров.
Он не мог подобрать слов. Все было настолько интимным, говорить об этом было все равно как говорить о части тела, которую стыдно выставлять напоказ.
«То есть пришли черные, и ты испугался, да?» – наконец осведомился Блэквуд. Торнхилл услышал в его голосе удивление. Блэквуд подумал и произнес отрывисто: «Тогда нам с тобой лучше сейчас выпить чаю».
Они взяли по кружке и уселись на скамейку возле дома. Место себе Блэквуд выбрал отличное – под деревьями мягкая травка, поблескивающая на солнце лагуна, птицы, распевающие на деревьях возле посадки кукурузы. И устроился удобно. У него была приземистая каменная печь, в которой доходил накрытый мешковиной хлеб. Под тенистым деревом стояла скамейка с тазиком для умывания, с колышка свисало правило для бритвы, в щель в коре был воткнут осколок зеркала.
Дым над лагуной то становился гуще, то таял, развеянный ветром. Торнхиллу показалось, что за пением птиц и шумом ветра в листве он различал и другие звуки. Голоса, что ли, или собачий лай? Но как только звук становился более явственным, снова принималась заливаться птица.
Блэквуд заговорил, но, казалось, совсем не о том, о чем спрашивал Торнхилл: «Как-то раз возвращался из Сиднея… Ни ветерка, и прилив вот-вот закончится. Там есть Песчаный остров, а на нем пляж, – начал так, будто ему предстоял долгий рассказ, однако конец истории наступил быстро: – Там меня и ждали черные».
Торнхилл попытался представить себе, как это выглядело: Томас Блэквуд стоит на берегу Песчаного острова, к нему выходят черные. «И что ты?» – начал было Торнхилл и умолк, он давно знал, что торопить Блэквуда не стоит – этот тип мог быть очень даже упрямым.
Терпение было вознаграждено. «Подошли ко мне, – сказал Блэквуд, – и сказали убираться».
«Убираться…» – повторил Торнхилл.
«Со своими чертовыми копьями наготове, я чуть не обделался, – Блэквуд показал, как они держали копья. – Стоят и ждут».
Блэквуд глянул на скалы. За ними поднималось солнце, поэтому они казались темными провалами. «Дал им немного из своих припасов, да они ничего не брали».
Торнхилл слышал уже немало историй про то, какие опасности подстерегают белого человека в низовьях Хоксбери, и медленное повествование Блэквуда его просто бесило – еще немного, и тишина совсем поглотит его слова.
«Так чего же они ждали?»
Блэквуд глянул, будто удивившись, что он все еще здесь. «Не поверишь, приятель, но я снял с головы гребаную шляпу и протянул одному из них, – он улыбнулся, снова представив себе эту сцену. – Да их не обдуришь. Надо же, шляпа, – он поболтал остатки заварки в кружке и выплеснул чаинки на землю. – Но худо-бедно, они разрешили мне остаться. Выразили это совершенно понятно: мол, оставайся на берегу. Не могли бы высказаться яснее, даже если бы говорили на королевском английском».
Но это было еще не все. «А потом, к ночи, принялись петь – там, у себя на горе, – Блэквуд начал хлопать в ладоши, отбивая ровный ритм, покрутил головой, прислушиваясь к звучащей в памяти музыке. – Будто говорили: а дальше не суйся». Он потер ладонью о ладонь. «Но шляпу мне так и не вернули, – засмеялся он. – Паршивцы оставили шляпу себе».
И снова воцарилась тишина. Торнхилл думал, как применить эту историю к своей ситуации. «Что-то отдаешь, что-то берешь». Механизм по-прежнему был не очень-то понятным, разве только предполагал наличие изрядного запаса шляп.
Дымок таял в становившемся все более горячем воздухе.
Блэквуд, по-видимому, сказал все, что хотел сказать. Взял пустые кружки, встал. Торнхилл тоже встал, и тут послышался голос, явно человеческий. Голос шел от лагуны, оттуда, где ветви казуарин сплели сеть из света и тени. Блэквуд крикнул что-то в ответ, слова были неразличимы, будто сбились в кучу, и одна из теней отделилась, двинулась вперед и превратилась в черную женщину. Она стояла возле деревьев, Торнхилл видел, как ее рот формирует непонятный поток звуков, но он догадался, о чем она – по тому, как она держала голову. Когда Сэл держала голову вот так, это значило, что она злится.
Она сделала еще несколько шагов, и Торнхилл увидел, что за спиной у нее прячется ребенок. Самого ребенка видно не было, видна была только его ручка, обхватившая ее бедро, похожая на белую рыбку на черном фоне. Одной рукой женщина придерживала за спиной ребенка, а другой указывала на Торнхилла. Голос ее звучал все громче. Сомнений в том, что именно Торнхилл стал причиной неудовольствия, не оставалось.
