От этой мысли он весь как-то помягчел, но и погрустнел. «Нас никто не остановит, – сказал он. – Скоро здесь для вас, бедных черных парней, ничего не останется».
Длинный Джек что-то ответил, произнес несколько слов, и ребятишки снова запрыгали, засмеялись. Торнхилл видел их розовые языки, их сильные белые зубы. Дик тоже засмеялся, но как-то неуверенно, поглядывая то на Джека, то на отца.
Торнхилл тоже заставил себя смеяться, словно услышал самую смешную вещь на свете. Он заметил, что потирает руки, совсем как потирал их священник в церкви Христа, когда чувствовал себя неловко, и замолчал. Детишки, сидевшие на корточках вокруг костра, прятали улыбки в ладонях.
Он вспомнил, как улыбается ему Мэри, демонстрируя свой единственный зуб, как она гулит и хохочет, будто от самой веселой шутки. Разница лишь в том, что у него никогда не возникало подозрения, что Мэри смеется над ним.
Вечером Сэл усадила Дика рядом с собой и попыталась объясниться: «Они дикари, а мы – цивилизованные люди, мы голыми не ходим». И хотя говорила она ласково, Торнхилл видел, как напряглось у мальчика лицо. Он был всегда настороже, и среди всех братьев был самым подозрительным. Сэл тоже это заметила и попыталась отшутиться: «Только представь себе, Дик, вот сниму я корсаж и буду расхаживать, как они! А отец штаны снимет!» Дети расхохотались, улыбнулся даже Дик.
Торнхиллу надоело, что Дик, когда надо было сделать какую-то работу, непременно исчезал. «Слушай, ты уже достаточно взрослый для таких проделок, – сказал он голосом более строгим, чем намеревался. – Пора тебе взять на себя серьезные обязанности, а не гонять с дикарями».
Но Дик, при всей своей мечтательности, был парнем упрямым. «Зато им не нужен ни кремень, ни что-то такое, что нужно тебе, – ответил он угрюмо. – И они целыми днями не пропалывают кукурузу». Торнхилл почувствовал, как в нем вскипела ярость. Он схватил мальчика за руку и выволок наружу. И в последних лучах заката, под издевательский смех кукабарры, вытащил свой тяжелый кожаный ремень и выпорол Дика. Рука сопротивлялась, отказывалась это делать, но остановиться он не мог. Он слышал, как при каждом ударе вскрикивал Дик – как будто от удивления.
Раньше он никогда не бил детей. Мог схватить за ухо, как хватал его отец, мог дать шлепок по попе, чтобы помнили. Но на этот раз в нем что-то взорвалось. В течение этих трех долгих месяцев, что они здесь провели, в нем накапливались беспокойство и страх, и теперь они превратились в ярость.
Он вернулся в хижину. Сэл молчала и старалась не встречаться с ним глазами. Она быстро уложила детей спать, и они, как обычно, сели рядом, глядя в догорающие угли. Им всегда было трудно оторваться от этого зрелища, так великолепно мерцали они в ночи.
«Ты считаешь, что мне не стоило этого делать, – сказал он наконец: молчание между ними стало невыносимым. – Ты думаешь, что ему можно слоняться с этими… – он промедлил, припоминая слово, которое он где-то услышал. – С этими первобытными?»
Сэл сказала осторожно, нейтральным тоном: «Дело не в этом, Уилл… Да, он бегает где-то, но и мы с тобой тоже где-то бегали, – она протянула руки к огню, хотя ночь была совсем не холодной. – Помнишь то место в Ротерхите? Только у него здесь нет никакого Ротерхита. Он о нем даже и не слыхал».
Они слышали, как Дик всхлипывал в своем углу. Сэл права: его дети не знают никаких других мест, кроме мыса Торнхилла. Они ничего не знают о мощеных брусчаткой улицах, о домах, набитых под завязку, о кирпиче, влажном от поднимающегося с реки тумана. Они ничего не знают об онемевших от холода ногах, о руках, из последних сил удерживающих весла, сделавшиеся такими тяжелыми, словно их отлили из чугуна, они не знают о бесконечном дожде, день за днем сыплющемся с неба, о кошмаре пронизывающего до костей холода. В их устах даже названия тех мест звучали по-другому.
Как бы там ни было, но этот мир был единственным известным им миром.
Ладонь у Торнхилла, которой он держал ремень, по-прежнему саднило, как будто это его высекли. «И все равно, теперь он будет ходить на лодке вместе со мной и Уилли, – сказал он. – Зарабатывать себе на обед». Он увидел, что она кивнула с рассеянным видом, и погладил ее по плечу: «Ну все, на сегодня хватит, да?» Она провела рукой по его щеке, он услышал, как заскрипела щетина.
«Хватит, так хватит», – она улыбнулась, и в уголках глаз собрались морщинки, которые он так любил. Они поднялись, чтобы идти спать, но напоследок она приостановилась и шепотом сказала: «А что касается Дика, то не расстраивайся, все будет хорошо». Он чувствовал тело жены в своих объятиях, слышал ее дыхание, и жгучая боль в ладони, и другая жгучая боль, где-то в душе, вскоре утихли.
Несмотря на порку, уже на следующий день Торнхилл обнаружил Дика в укромном местечке рядом с чаном для замачивания белья. Он, решительно сжав губы и покраснев от натуги, крутил одной деревяшкой в другой деревяшке.
