Затем, не говоря ни слова, черный человек отпустил свой конец, повернулся, прошел к своему каноэ и столкнул в воду. Барыга помчался в хижину, схватил стоявшее у стены кремневое ружье, но к тому времени, как он прибежал обратно и зарядил ружье, черный уже направил свое каноэ по течению и через мгновение скрылся за скалами. Вопль Барыги раскатился эхом, ему вторили собаки, они рвались с цепей с такой силой, что бешеный лай превращался в полузадушенный злобный хрип.
Он развернулся к Торнхиллу и, перекрикивая собак, завопил: «А ты, мы все про тебя знаем, ты спелся с этими ублюдками! – в уголках губ у него вскипела серая пена. В маленьких глазках горела ненависть. – Ты и этот чертов Том Блэквуд! Видел я вас вместе!»
Его лицо было слишком близко, и голос – слишком громким. Торнхилл сделал шаг назад. «Заткни пасть! – крикнул он в ответ. – Ничего такого ты не видел!» Он ощутил что-то вроде паники. Он ступил на огромное колесо, которое уносило его куда-то, куда он вовсе не собирался. Он подумал о том, что то, как жил Блэквуд, было его личным делом, а его знание об этом тоже было личным делом. Теперь он понимал, что в этом не было ничего личного, частного. Но не хотел знать, что это могло означать и куда могло завести.
Над водой по-прежнему тянулся дым. Барыга отвернулся и сплюнул в грязь. Слюна была тягучей, темной. «В один прекрасный день они тебя достанут, – мысль эта его успокоила. – Если полагаешь, что обойдется, то ты еще больший дурак, чем я о тебе думал».
Торнхилл больше не мог находиться здесь ни минуты. «Значит так, Барыга, – сказал он. – Если пропущу отлив, тебе конец». Молча они вкатили на причал последний бочонок, перегрузили его в трюм «Надежды». Торнхилл, повернувшись лицом к реке, отчалил, и услыхал за спиной голос Барыги: «Когда получишь копьем в брюхо, не приходи ко мне жаловаться, Уилл Торнхилл!»
Все начало меняться, когда Торнхилл вернулся из этой поездки в Сидней.
Они не сразу поняли, что на мысу начало собираться все больше и больше черных. Мужчины спускались с горы по двое, по трое, шли этой своей особой походкой. Без поклажи, только с копьями. За ними шли женщины, каждая с младенцем на бедре и с длинным мешком, свисающим с затылка на спину. Другие приплывали в каноэ, кто сверху, кто снизу. В крохотных лодчонках из коры сидели мужчина с женщиной и ребенок посередке, и непонятно, как вода не переливалась через борта.
Они все приходили, и непохоже было, чтоб они собирались уходить. Там, где раньше в небо поднимался один столбик дыма, теперь их было много, и они сливались в воздухе. Оттуда, откуда Торнхиллы лишь время от времени слышали крик или детский голос, теперь постоянно доносился гул голосов, глухой стук топориков, женские окрики. Кенгуру тоже стало больше, и каждый день черные возвращались из леса и несли на шестах, водруженных на плечи, убитых животных.
Настроение в хижине стало мрачноватым. Все старались не встречаться взглядами. Притихли даже дети. Торнхилл продолжал заниматься делами, срубил возле хижины еще одно дерево и, стоя, наблюдал, как Нед и Дэн рубят его на дрова. Но заметил, что сам время от времени прекращает работу и прислушивается к доносящимся издалека звукам.
Сэл сделала очередную отметку: наступил февраль 1814 года. Самый жаркий и влажный месяц лета, початки кукурузы росли прямо на глазах. Уже по утрам солнце палило в полную силу, дышать в долине было нечем. Ночью тоже легче не становилось. Долина казалась каким-то огнедышащим жерлом, куда Торнхиллов затянуло вместе с их черными соседями. Торнхилл знал, что Свифт и О’Горман ждали в Эбенезере, когда «Надежда» заберет их картофель, но день за днем откладывал отъезд.
Как-то раз он во второй половине дня отправил своих людей расширить дорогу к реке, а сам ускользнул. Никто его не заметил, потому что он прошел за хижиной, поднялся на скальную платформу, обошел ее по краю, мимо рыбы и лодки, пока не оказался прямо над лагерем черных.
Он был в шоке, когда за деревьями разглядел, что там происходило. Там, где раньше вокруг одного небольшого костра собирались с полдюжины взрослых и несколько ребятишек, сейчас было столько черных, сколько он никогда в своей жизни не видел. Это было настоящее поселение с тесно стоящими шалашами, повсюду горели костры. Людей было не счесть, они, словно муравьи, все время двигались, исчезали среди теней, появлялись вновь.
Он принялся считать, насчитал около сорока. Очень много.
Он вернулся во двор, где семья пыталась отдохнуть в тени. «Там у них сборище, небольшое, – сказал он как бы между прочим. – Собрались, как мы иногда собираемся».
Сэл знала его слишком хорошо и что-то уловила в голосе, но промолчала. Она тщательно вытирала мордашку Мэри кусочком фланели, внимательно высматривая пятнышки грязи. «У меня для тебя есть сегодня работа, Уилл, – сказала она. – Не ходи вечером на поле». Она говорила легким тоном, но он видел, что Мэри, которую Сэл по-прежнему твердо держала за подбородок, скосила на мать глаза.
