Этот старик – их книга, подумал Торнхилл, они его читают. Он вспомнил библиотеку губернатора, строгие портреты, ряды книг с сияющими золотыми буквами. Они могут открывать свои тайны, но только тем, кто знает, как их читать.
Видя мощь бедер этого человека, с какой силой он вздымает своим топаньем пыль, Торнхилл вспомнил, как он хлопал его по плечу, как бранил его, словно ребенка. Это было ошибкой, и сейчас эта ошибка его испугала. Бородатый Гарри был не простым упрямцем с тощими старческими руками и ногами, столь же незначительным, как нищие в Зале лодочников, трясущиеся над плошкой жидкой овсянки. Этот человек был стар по-другому, как стар был губернатор. Его нельзя толкать и шлепать, как нельзя толкать и шлепать губернатора со сверкающей шпагой на боку.
Ровный стук палок и взлеты и падения голоса многократно отражались от утесов – река звуков, вьющаяся вокруг камней. Торнхилл стоял за деревом, он погрузился в звук, и биение палок совпадало с биением его сердца.
Дэн втянул его в хижину. «Бога ради, закрой чертову дверь, – завопил он. – Закрой, быстро!»
Внутри было душно. Свет лампы плясал на обращенных к нему лицах. «Сколько там поганых? Сотня, две сотни?» – голос Дэна дрожал от страха в предвкушении ответа. «Не больше дюжины, – спокойно ответил Торнхилл. – А может, и того меньше». Но его ложь никого не убедила.
Сэл подняла и одела детей. Они все столпились вокруг стола, на котором дымила и коптела лампа, – Нед и Дэн и дети. Среди них не было только Дика. Он лежал на матрасе и смотрел на потолочные перекладины.
На столе Сэл сложила все их имущество – кружки, чашки, нож с отломанным кончиком, свою аккуратно сложенную вторую юбку. Здесь были перочинный ножик Уилли и только что сшитый ею чепец. Мешок муки, второй, поменьше, с сахаром, мельница для кукурузы. Все это было выложено на столе, как на рыночном прилавке.
«Они оставят нас в покое, Уилл, если мы отдадим им все, что у нас есть. Пусть забирают. Миссис Херринг так однажды сделала, – голос ее звучал деловито, как будто она уже не раз имела дело с дикарями. – У них не будет никакого повода причинять нам зло».
В полутьме кто-то скептически хмыкнул. Торнхилл решил, что это может быть Уилли, повернулся к нему, но мальчик стоял с ничего не выражающим лицом.
Нед неуверенно произнес: «Но мы же можем перестрелять мерзавцев, да?» Дэн взвизгнул: «Тогда они нас всех тут спалят! Поджарят, как опоссумов!»
Хорошо было заглушить страх действиями. Торнхилл шагнул к Дэну и закатил ему оплеуху. «Заткни пасть, Дэн! – рявкнул он. Заставил себя говорить спокойно: – Надо просто дать им понять, что у нас имеется, вот и все». Взял ружье, и тут же рядом оказался Уилли, протягивавший ему мешочек с пулями, пороховницу и шомпол.
Все неотрывно смотрели на него, пока он заряжал ружье. Он, в отличие от них, знал, насколько бессмысленна эта затея. Ну хорошо, пройдет он через всю эту канитель – зарядит ружье, прицелится, выстрелит. А дальше-то что? Он мог представить себе, в какой панике пришлось бы перезаряжать: вставлять пулю, пыж, сыпать порох, высекать искру, палить…
Пока он все это сделает, они – если того захотят черные – успеют превратиться в подушечки для иголок.
Он почувствовал, как в нем клокочет смех, и с усилием подавил его. Он удивился, что руки у него, когда он сыпал порох, нисколечко не дрожали.
Потом подошел к занавеске, распахнул ее и слепо уставился стволом в ночь. «Сейчас как дам прикурить!» – крикнул он. Отдача чуть не свалила его с ног, вспышка чуть не ослепила, а грохот оглушил.
Он опустил ружье дулом вниз и прислушался к бесчисленным отражениям выстрела, катившимся по реке, метавшимся между скалами и утесами по обеим ее сторонам. «Теперь они близко не подойдут», – сказал он и опустил занавеску с видом человека, сделавшего свое дело.
Да только там, вдали, пение и хлопки не умолкали. Торнхилл представил себе, как черные, услышав выстрел, с суровыми лицами вернулись к танцу. Он представил себе, как Длинный Джек смотрит в сторону хижины, прислушивается, но лицо его остается неподвижным.
Черные пели и плясали всю неделю. Каждую ночь утесы вторили резким ударам палок, каждую ночь люди в хижине прислушивались к этим звукам, их пожитки лежали за дверью, к утру они покрывались росой, но никто их не брал. С первым рассветом, когда они проснулись, удивленные тем, что их никто не оскальпировал и не заколол, страх немного поутих. Что бы там ни происходило, это, похоже, не имело никакого касательства к обитавшей в хижине семье, но что-то значило для самих черных.
А потом они исчезли, так тихо, как отлив сменяет прилив, оставив после себя лишь горстку людей, что обычно неторопливо ходила мимо.
Торнхиллы пытались заниматься своими прежними делами, но ничто уже не было по-прежнему. В хижине – двое мужчин, полудурок и подросток, женщина и четверо маленьких. И ружье на стене, всего лишь механизм по производству шума и раскаленного воздуха. Торнхилл и раньше это знал, но сейчас помнил об этом всегда, каждую минуту.
