Лошадь, правда, недоумевала — за что ей одной такое несчастье? Остальных вон выпрягают, сейчас в тепло заведут, накормят, а ей ещё идти да идти.
А что делать? Пошла, вернее, поплелась. Арехин с фройлян Рюэгг опять пошли рядом, не сколько согреться, сколько облегчить жизнь лошадке.
Впереди были только поля. Узкий серп зарождающей луны прятался вслед за солнцем. В темноте виднелась башня
— Замок? — спросила фройлян Рюэгг.
— Водокачка, — ответил Арехин.
— Вы, значит, бывали здесь прежде? — сделал вывод возница.
— Давно, ещё в дестве.
— Да, детей сюда многие вывозили. Ваши родители, стало быть, отсюда?
— Стало быть, московские, — ответил Александр Александрович, — я тетушку навещал. Паринову Анну Авдотьевну, может, знаете?
— Да нет, откуда, — смутился возница и чуть поотстал. Ясно, вот они, глаза и уши начальника Губчека. Париновым был каждый четвертый, если не третий, и Анна Авдотьевна тоже имела пять или шесть полных тезок, потому библиотечно-чексистский возница получил лишь видимость сведений. Ему бы про дядю расспросить, про близкую родню, дальнюю. Только ведь не кучерское дело — допрашивать москвича. А такой расспрос аккурат на допрос тянет.
А так… Совсем необязательно кучеру знать, что Арехину-старшему принадлежало три недурных имения неподалеку, в Землянском уезде, что был тот губернским предводителем дворянства и депутатом государственной думы, что тетушкой Арехин, разумеется, в шутку, называл великую княгиню Ольгу Александровну, по мужу принцессу Ольденбургскую, и что в Замке, куда они едут, он провел не одно лето. Необязательно говорить, потому что Валецкис, пожалуй, и сам все знает. А не знает, так очень скоро узнает. Его, Арехина, в Рамони помнили многие…
И он помнил многих.
В поселок въехали уже затемно. На самой границе мелькнуло белое пятно над дорогой — или на дороге, сразу и не поймешь.
— Заяц? — спросила Анна-Луиза.
Но лошадь вдруг заупрямилась, встала.
Арехин прошел вперед. У обочины, за кустиком лежал заяц, мертвый, с распоротым животом. ещё теплая, кровь парит. Рядом, на снегу — никаких следов, кроме птичьих. Нет, не птичьих, конечно. Да он и сам видел.
Возница, оставив лошадь, тоже наклонился над зайцем.
— Эге! Я думал, обознался, однако зайцы зайцев не рвут.
— Кто же это?
— Полярный филин. Редкий для этих мест гость. Раз прилетел, значит, жди холодов, масленица, не масленица. Как говорят — придет марток, напялишь семеро порток.
И действительно, потянуло настоящим морозом. Солнце ж зашло, чего удивительного.
Они поскорее вернулись к повозке, возница решительно прикрикнул, и лошадь, вздохнув, пошла дальше, стараясь не глядеть на разорванного зайца. Его отсюда и не видно было, только запах крови. Но и от лошади пахло, потому Анна-Луиза ничего не учуяла.
Замок был неподалеку, и вскоре они въехали во двор. Как и предполагал Арехин, в Замке разместился уездный совдеп. И был он крепко пьян, совдеп-то. Отчего ж не пить, если в совдеп входили лучшие пролетарии сахарного завода. Если есть сахарный завод, есть, стало быть, и сахар, или, по крайней мере, свекла в буртах.
А из сахара получается отличнейшая самогонка. Из свеклы похуже, но тоже пить можно. А раз можно, то и нужно.
Арехин выбрал совдеповца покрепче, на ногах стоящего и разума не потерявшего, сунул ему мандат Валецкиса. Не сказать, чтобы совдеповец протрезвел совершенно, но половина хмеля из головы у него вылетела. Он мигом выбрал ещё одного себе под пару, и вдвоем они быстро, по-революционному решили: лошадь и возницу обеспечивает крышей и берет на довольствие рамонский совдеп — это первое. Воронежских чекистов селят в Замке, в гостевых покоях, где чисто, прибрано и белье тонкое — ждали товарища Троцкого — это второе. Насчет всего остального, если есть малейшая возможность, то лучше отложить до утра, потому как картинами занимался Петька Шепилов, а он никакой, не умеет пить молодежь, это третье…
Арехин добавил четвертый пункт: пьянка кончается, все разбегаются по домам, чтобы быть здесь к восьми ноль-ноль. Любой, кого он, Арехин, встретит здесь через четверть часа, будет считаться белобандитом со всеми вытекающими последствиями.
— А охрана? — спросил совдеповец, показывая на пару хмельных парней.
— Почему не в армии? — вопросом на вопрос ответил Арехин.
— Контуженые и на голову дурные.
— Тогда пусть идут домой.
— А кто ж охранять будет?
— Никто. Только тому, кто задумает в замок ночью залезть, лучше сразу удавиться — мучений меньше, ясно? Часы пущены, время пошло, — и он для наглядности вытащил из кобуры фройлян Рюэгг именной маузер и выстрелил в камин, тем самым укрепив авторитет Москвы настолько, что уже через три минуты последний член уездного совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов был вынесен из замка на плечах своих более стойких товарищей.
Арехин одну за другой погасил свечи холла, поправил полено в камине. Дубовое, оно будет гореть долго. Экрана, разумеется, не было — либо убрали, либо выбросили, либо домой утащили, хотя зачем каминный экран в крестьянской или даже в рабочей избе? А для красоты. Народная душа красоту требует. Вдруг и картины… того?
