— Насвинячили тут, — Арехин осмотрел стол — дубовый стол лучшей английской работы. Ни скатерти — эк куда хватил, ни газетки, откуда в деревне февраля 1920 года газеты, а прямо на полировке лежали жестяные миски квашеной капусты, другие миски с нарезанным салом, хлеб, головки лука и мутная (все-таки свекольная!) горилка. Ложек-вилок не полагалось, зато были три ножа, явно не столовые. Хоть револьверы не забыли. Ан нет. Он наклонился и поднял маузер, липкий от еды. Машинально поискал салфетку, усмехнулся, вытащил носовой платок, вытер руки и уж потом завернул в него оружие. Да, не умеет пить молодежь.
Подошел к двери, закрыл на засов. Окна проверять не стал — кто полезет, я не виноват.
Подхватил чемоданы — свой и фройлян Рюэгг.
— Пора в гостевые покои.
— А где они, ты знаешь?
— Найдутся.
И они нашлись.
Анна-Луиза, утомленная дорогой, уснула быстро. Арехину ж не спалось. В дороге пять часов продремал, куда же боле. Хотя, конечно, одно дело спать на английской кровати с английским матрасом и с английским же бельем (Ольденбургские были одновременно и англоманами, и германофилами), а другое — в санной повозке. Дорога, правда, была почти гладкой, а он между снами верст десять прошелся, так что тело не сковано, послушно, хоть сейчас под купол цирка. В детстве, лет до семи он мечтал быть цирковым атлетом, не силачом, не жонглером и уж точно не коверным. Его привлекали воздушные гимнасты. Казалось, они летают по-настоящему, а трапеции и прочее — чтобы публика не догадывалась о способностях к полету. Потом он и мог бы пойти в гимнасты, даже сейчас ещё может, но зачем летать в цирке, перед публикой ради денег, если можно летать просто так, по велению души?
В комнате, по-настоящему просторной, горел камин, но экран поставили, и отблески огня не слепили.
За окном — звездная ночь. Да, накатят морозы, ещё февраль длинный, потом март. Марток.
С башни у ворот пробили куранты. Полночь. Хоть и свинячат рамонцы, а часы пока держат в исправности — Арехин сверился со своим «Мозером».
Пора проверить кое-что. Хоть и не хочется. Босиком (неслышнее всего ходить именно босиком) по стылым ступеням (ковры, увы, растащили) он спустился в холл. Нет, слух его не подвел. Сало и прочая закуска оставались нетронутыми, никаких крыс. С другой стороны, и откуда? Что им здесь делать, крысам? Это сегодня он услал местную власть спать, а в обычный день сидели бы, пока все подчистую не съели, до крошки. Прежде удерж от кошек был, архангельских, те спуску не давали, а как пришла революция, ушла еда. В самом замке ее почти и не держали, только небольшой буфетик. Кухня, где готовили, стояла отдельно, метрах в тридцати, чтобы не отвлекать. Ну, кухню-то растащили до противней, до сковородок, а Замок не решились: новая власть добро не дала, а старая все время поблизости хаживала — Краснов, Шкуро тот же. Не-ет, рамонцам чужого не нужно. А коврик просто в чулан спрятали. Чтобы не истоптался, вот.
Арехин подошел к столу, взял кус сала, квашеную капусту горстью. Силы понадобятся, а сало, оно сытное. Любите сало — источник силы!
Руки вот перемазал только.
Ничего. Он поел основательно (Анна-Луиза перед сном, около десяти, клюнула чуть из привезенных припасов, а он тогда и вовсе есть не хотел), а потом отпер засов и вышел во двор. Фонтан, некогда веселивший, теперь молчал. Положим, он по февралям и до революции молчал.
Кругом было темно совершенно. Раньше у замка горели яркие карбидные фонари, а дальше, в «простой» Рамони — керосиновые. Немного, один на пятьдесят шагов, но горели.
Он отошел в сторонку, нашел нетронутый снег, им и умылся, ещё и ещё. Вот и чистые руки.
Вокруг тьма рамонская. Гуще египетской. Звёзд — сколько хочешь. Он разглядел Юпитер. Три спутника, четыре? Вероятно, два рядышком, от этого и неопределенность. Кольца Сатурна он не разглядел — видно, на ребре стоит. Да, давненько он небо не рассматривал, бездымное деревенское небо.
Бездымное?
Он уловил запах махорки, загашенной, еле тлеющей. Прислушался. Метрах в пятидесяти, в саду, за деревом кто-то замер. Один человек. Что он здесь делает? Ждёт, когда приезжие уснут? Но почему так далеко и так тихо ждет?
Так же босиком он пошел в сад, но не прямо, а заходя с левого фланга. Халат на нем был темно-синий, егерское белье — светло-голубое. Если что, сойдет за голубую ель.
Вот чем хорошо босиком-то: вовремя убрал ногу, ветка и не треснула. Никакая каучуковая обувь не заменит.
Он шел крадучись, как архангельский кот. «Тишь, а Тишь, поймай мышь!»
Ох, тетушка, тетушка…
Когда он подошел к дереву, у которого заметил незнакомца, то едва не возмутился: никого. Только «козья ножка» холодно пахла махоркой — докурили и выбросили ее ещё тогда, когда он кушал совдеповское сало.
Ну, ну. Есть женщины в русских селениях, есть и мужчины…
Он вернулся в Замок. Ноги, поди, совсем стылые.
Поднялся в гостевую.
Фройлян Рюэгг спала.
Он сел в кресло у камина сбоку от экрана, вытянул ноги. Холода он не чувствовал — не давал себе чувствовать. Да и откуда холод, если съеден фунт сала? Этого довольно не одно ведро студеной воды вскипятить.
