— Разное говорят… О человеке, который жил с медведями в лесу, рассказывали мне в детстве, мол, это произошло с одним разбойником из Цора. Слышал позже, что это произошло с братом Алимасул Тинав из Чорода. Его звали МухІама, Алимасул МухІама, так говорят чородинцы. Я это не могу ни подтвердить, ни опровергнуть. Мне непонятна в этой истории одна деталь. По какой причине ГІалимасул МухІама жил в пещере в Цоре, и от кого он прятался? Если как мюрид Шамиля, который воевал против русских, то их, как мне известно, после пленения имама не преследовали и всех амнистировали. Если как кровник, который натворил что-то, то об этой стороне мне ничего неизвестно, — говорит отец, разглядывая с веранды нашего дома дальние горы Джурмута.
Почувствовав мою заинтересованность, он прерывает рассказ:
— Ты, если намерен что-то писать об этом, подумай хорошо. В прошлый раз ты про Тинава написал, и они все ворчат, что из их газиява (борец за веру) ты сделал бандита. Они не понимают эти вещи. Для них надо прямо так и писать: был газияв, иных форм повествования они не примут, для них только два цвета — чёрный и белый, оттенки не увидят, необразованны, книг не читали. Хотя от кого они его защищают, мне непонятно. Алимасул Тинав и Алимасул Мухама моей матери дедушки братья, — добавил отец. — Всё же лучше оставь ты этих людей, не давай им пищу для сплетен…
Я понял, что что-то интересное упустил и вряд ли отца верну к этой теме. На следующий вечер из Чорода приехала тётя, главный рассказчик «Тайной тетради», приехала она навестить мою маму — та болела.
Местный фельдшер сделал маме успокаивающий укол, и она заснула. Свет пропал, за окном шёл проливной дождь, керосиновая лампа освещала наш ужин и собравшихся за столом. Отец пошёл к себе, и я получил возможность поговорить с тётей.
— Алимасул Мухама тоже был газияв. Мой покойный дед Абдурахим из Чорода был, оказывается, на его могиле в Цоре. От могилы шёл очень приятный запах, аромат свежих яблок. Говорят, так бывает, тела газиев не разлагаются в могилах. И хоронят их в чём умерли, без савана.
Я чувствовал, что беседа идёт не в том направлении, хотел узнать и навёл тётю на тему:
— Он в лесу от кого прятался?
Тётя оживилась. Поправила гормендо, прикрывавшее волосы, отодвинула стакан с чаем и начала:
— Покойный дедушка рассказывал. Алимасул Мухама несколько зим, оказывается, жил в лесу. Выбрал место на возвышенности, откуда видны все дороги, которые шли в его сторону. У высокой отвесной скалы нашёл пещеру, там и устроился, а чуть ниже, за густыми зарослями, в такой же пещере была берлога старого медведя. А перед скалой рос каштан, и на его ветвях свил себе гнездо гриф. Так и жили на этом крохотном клочке земли трое: человек, зверь и птица. Друг другу не мешали. Мухама наизусть знал повадки своих соседей, время выхода за добычей, время возвращения, сам старался жить в гармонии с природой, раз судьба уготовила ему такую участь. Если ел Мухама мясо, то кости бросал вниз, медведь выходил, обнюхивал их, подбирал и уносил к себе. Но сильно не любил огонь. Когда Мухама разводил костёр, зверь, учуяв дым, шумно ломая ветки, выбирался из берлоги и уходил в лес. Гриф же с большим любопытством наблюдал с высоты за странным новым соседом. Вот так шли дни, наступали ночи, все втроём ждали наступления весны. Однажды вечером, когда Мухама вернулся в свою пещеру, он не увидел в гнезде грифа. Прошло несколько часов, стемнело в лесу, а грифа всё не было. Мухаму это сильно обеспокоило, был нарушен привычный порядок вещей. Будто не вернулся к ночи кто-то очень близкий, чуть ли ни член семьи. Так и заснул Мухама, а в полночь шум разбудил его. Будто кто-то летел, но неровно, тяжело, задевая крыльями за верхушки деревьев, а потом тяжело упал вниз, путаясь в ветвях и ломая их. В темноте невозможно было ничего разобрать, и Мухама в нетерпении ждал, когда станет светать. Рассвет высветил пустое гнездо на великанском каштане. А у корней дерева Мухама нашёл грифа, пронзённого стрелой с клеймом мастера, который её выковал. Вытащив стрелу, он поднялся в свою пещеру, поглядел ещё раз на гнездо, что опустело навек. Его охватила глубокая печаль, и он запел: «Вот так в один день упаду и я, и неизвестно, что уготовила мне судьба, за каким поворотом меня ждёт смерть и из чьего лука будет выпущена стрела, что пронзит моё сердце».
Стрелу, что убила грифа, он решил сохранить в память о долгих серых днях, в память о силе и мощи, о размахе могучих крыльев, о полёте, который был прерван в один миг, и в память о себе, вынужденном скрываться от людей и жить среди диких скал, как дикий зверь.
