— Если желаете, брат Августин, мы можем подняться па леса, чтобы разглядеть картину поближе. Не думаю, что маэстро Леонардо придет сегодня навестить свое творение...
«Конечно, хочу», — подумал я.
— Вы тотчас обнаружите, что чем ближе подходите, тем меньше воспринимаете. — Приор злорадно улыбнулся. — Все происходит совсем не так, как с другими картинами: если подойти к ней достаточно близко, теряется восприятие целого, голова начинает кружиться и вы не можете различить ни одного мазка кисти, который помог бы понять, что изображено на картине.
— Еще одно доказательство ереси! — пробасил одноглазый. — Этот человек чародей!
Я не знал, что им ответить. В течение нескольких мгновений, а может и минут, — мне трудно сказать, я был не в состоянии оторвать взгляд от самых изумительных образов, которые когда-либо видел. Здесь не было ни границ, ни линий, ни следов шпателя, ни набросков углем. Но какое это имело значение? Работа была далека от завершения: силуэты двух апостолов едва виднелись на стене, на лице Иисуса отсутствовало какое-либо выражение, а еще три фигуры не были окрашены. Но, несмотря на это, я чувствовал себя так, будто находился внутри и был участником этого таинства. Банделло подождал немного и решил, что пора возвращать меня к реальности.
— Скажите, пожалуйста, брат Августин, с вашей проницательностью, которая произвела такое впечатление на брата Александра, неужели вы до сих пор не заметили ничего странного на этой картине?
— Нет, я не знаю, о чем вы говорите, приор.
— Бросьте, падре. Вы нас не проведете. Вы же согласились помочь нам с нашей загадкой. Если нам удастся связать неточности, обнаруженные на этой картине, с содержанием одной запрещенной книги, мы сможем задержать Леонардо и обвинить его в том, что он в поисках вдохновения вновь взялся за апокрифические источники. Мы бы покончили с ним.
Приор помедлил немного и продолжил.
— Я дам вам подсказку. Разве вы не отметили отсутствие нимбов над головами апостолов и самого Иисуса? Вы ведь не станете утверждать, что в христианском искусстве это принято!
О Святой Боже! Виченцо Банделло был прав. Моя глупость не имела границ. Я был так потрясен необычайной реалистичностью персонажей, что не обратил внимания на такое вопиющее нарушение.
— А что скажете о евхаристии? — опять бранчливо вмешался кривой. — Если это и в самом деле Тайная вечеря, почему перед Иисусом нет хлеба и вина, которые он должен освящать? А где святой Грааль с драгоценной искупительной кровью? И почему его миска пуста? Еретик! Мы имеем дело с еретиком.
— На что вы намекаете, братья? Что маэстро не следовал библейскому тексту при написании картины?
Мне показалось, я опять слышу рассказ брата Александра об изображении Мадонны, написанном Леонардо для братьев-францисканцев. Тогда Леонардо тоже пропустил мимо ушей все просьбы своих заказчиков и пренебрег библейскими сюжетами. Поэтому мой вопрос, видимо, показался им наивным:
— Вы его спрашивали, почему он так поступает?
— Разумеется, — ответил приор. — Он только смеется нам в лицо и называет простофилями. Говорит, что в его обязанности не входит помогать нам интерпретировать его «Вечерю». Можете себе представить? Этот хитрец время от времени заглядывает сюда, чтобы сделать пару мазков по одному из своих апостолов, посидеть несколько часов, размышляя над уже сделанным, но не желает удостоить нас объяснениями странностей своего произведения.
— Но он хотя бы ссылается на какие-либо евангельские эпизоды? — спросил я, предвидя ответ.
— А на какие? — в голосе одноглазого монаха звучало ехидство. — Вы знаете Евангелия не хуже меня. Поэтому скажите мне, где в Евангелиях упоминается Петр с ножом в руке или Иуда и Христос, протягивающие руки к одной тарелке... Вы не найдете там ничего подобного. Никогда.
— Ну, тогда потребуйте объяснений.
— Он уходит от объяснений. Говорит, что отчитывается только перед герцогом, который оплачивает этот заказ.
— Вы хотите сказать, что он приходит и уходит, когда ему заблагорассудится?
— И с кем заблагорассудится. Иногда он приводит сюда даже придворных дам, на которых хочет произвести впечатление.
— Прошу простить мне мою дерзость, брат Бенедетто, но, несмотря на беспокойство, которое вам, как ревностному служителю веры, должно быть, доставляет подобное поведение, это еще не основание для обвинения кого-либо в ереси.
— Как это не основание? Вам всего этого недостаточно? Недостаточно Христа без атрибутов божественности, Тайной вечери без евхаристии, святого Петра с кинжалом, неизвестно на кого собирающегося напасть?
Бенедетто наморщил покрасневший от негодования нос. Он был возмущен услышанным. Приор попытался вмешаться:
— Я вижу, вы не понимаете, о чем идет речь.
— Нет, — ответил я.
