— Просвещенный дух? — понтифик откашлялся. — Это что, еще один Савонарола? Они случайно не из одного собора?
Папа подмигнул Торриани, который задрожал, услышав имя экзальтированного доминиканца, проповедовавшего конец «пышной церкви».
— Они действительно служат в одном храме, Святейшество, — смущенно признался хорек. — Но это совершенно разные личности. Фичино — ученый, заслуживающий нашего глубокого уважения. Этот мудрец перевел на латынь много древних текстов, как те египетские трактаты, которыми пользовался Пинтуриккио, расписывая эти потолки.
— В самом деле?
— Прежде чем приступить к работе над вашими фресками, Пинтуриккио прочитал труды Гермеса, которые Фичино незадолго до этого перевел с греческого. В них описаны эти прекрасные сцены любви Изиды и Осириса...
— А Леонардо? — проворчал понтифик, обращаясь к Нанни. — Он тоже читал Фичино?
— И беседовал с ним, Святейшество. Пинтуриккио об этом известно. Оба они были его учениками в мастерской Вероккио, и оба следовали его наставлениям относительно Платона и его веры в бессмертие души. Что может быть более христианским, чем эта идея?
Последняя фраза Нанни прозвучала как опровержение критики со стороны маэстро Торриани. Ему было прекрасно известно, что большинство доминиканцев были томистами — последователями взглядов Фомы Аквинского, вдохновителем которых являлся Аристотель, и врагами идей, способствовавших возвращению из забвения Платона. Мой магистр понял, что ему следует уступить, поэтому он с покорным видом опустил глаза и попрощался.
— Святейшество. Преосвященный Аннио, — учтиво поклонился он. — Не стоит сейчас размышлять над источниками, породившими миланскую «Тайную вечерю», пока не все факты проверены. С вашего благословения мы продолжим наше расследование с тем, чтобы установить, какого рода нарушения нашей доктрины допускает Леонардо.
— Если таковые имеются, — подчеркнул Нанни.
Папа попрощался с Торриани и, осенив его крестным знамением, добавил:
— Прежде чем вы покинете нас, падре Горриани, я хотел бы дать вам совет: впредь будьте осмотрительнее.
Никогда прежде я не видел таких вытянутых лиц, какие были у братьев Санта Мария в это воскресное утро. До того как зазвонил колокол к заутрене, приор лично всех разбудил, обойдя весь монастырь — келью за кельей. Он громогласно распорядился, чтобы мы как можно скорее привели себя в порядок и подготовили свою совесть к чрезвычайному капитулу общины.
Разумеется, все беспрекословно повиновались. Не было ни одного монаха, который не понимал бы, что рано или поздно, но смерть ризничего коснется всех. Быть может, поэтому все начали опасаться друг друга. В глазах чужака, вроде меня, в монастыре сложилась невыносимая обстановка. Братья стали сбиваться в группки по территориальному признаку. Монахи с юга Милана не разговаривали с уроженцами его северной части, которые, в свою очередь, избегали общения с теми, кто родился в районе озер, как будто они имели какое-то отношение к ужасной кончине брата Гиберто. Санта Мария раздробилась... и я пребывал в неведении относительно причин этого явления.
В то утро, умывшись и одевшись в полумраке, я понял всю глубину кризиса. Хотя все монахи общины подозревали друг друга, они, похоже, были едины в одном — в необходимости держать меня как можно дальше от своих невзгод. Это объяснялось тем, что больше всего они боялись одного — а именно того, что я как инквизитор мог открыть процесс против их общины. Их приводил в ужас слух о том, что брат Гиберто умер, проповедуя доктрину катаров. Разумеется, никто не осмеливался произнести это вслух. На меня косились, как будто это я заставил повеситься брата Александра, а затем так повлиял на ризничего, что тот повредился в уме. Вот какой дьявольской властью меня наделили!
Однако, что привлекло мое внимание, так это проворство, с которым Виченцо Банделло сумел извлечь выгоду из этих страхов.
Разбудив всех, приор пригласил расположиться вокруг большого ненакрытого стола, который приказал принести в зал возле конюшен. Было очень холодно, помещение освещалось значительно хуже, чем наши кельи. Но именно там, передвигаясь чуть ли не на ощупь, мы стали участниками подготовленного приором плана. Он объявил, что от заутрени до вечерней службы нам всем предстоит молиться, анализировать свои грехи, участвовать в покаянии и публичной исповеди. Когда же день закончится, группа монахов, назначенных им самим, отправится к Галерее Мертвых, чтобы эксгумировать останки брата Александра Тривулцио. Они не только отнимут у земли то, что было ей ранее отдано, но вынесут отнятое подальше за городские стены, чтобы совершить над останками библиотекаря акт экзорцизма — сжечь и развеять по ветру. Точно так же надлежало поступить и с прахом брата Гиберто.
Банделло стремился очистить монастырь еще до наступления ночи. Он, который так свято верил в невиновность брата библиотекаря и даже настаивал на том, что тот пал жертвой заговора, понял: брат Александр жил, отвернувшись от Христа, чем поставил под удар нравственную целостность его приората.
