Я наблюдал за тем, как Марио Сфорца, могилыцик, нервно крестился на дальнем конце стола.
Падре Виченцо был серьезен и молчалив, как никогда. В эту ночь он плохо спал. Мешки под глазами опустились почти до щек, придавая ему вид отчаявшегося и опустошенного человека. Отчасти ответственность за столь плачевное состояние лежала на мне. Накануне вечером, когда маэстро Торриани и Папа Александр встречались в Риме, Банделло и ваш покорный слуга пытались понять, что именно означало проникновение в общину двух катаров. Милан, как я ему объяснил, подвергся самому сильному за последние сто лет нападению сил зла. Все мои источники это подтверждали. Вначале приор смотрел на меня недоверчиво, как будто сомневаясь, что недавно прибывший может разбираться в проблемах его епархии, но по мере того, как я излагал свои аргументы, его отношение изменилось.
Я убедил его в том, что странные смерти внутри общины нельзя объяснить простым стечением обстоятельств. Я растолковал ему, каким образом эти смерти были связаны с убийствами паломников в церкви Святого Франциска. Полиция иль Моро предоставила мне основания для подобного утверждения. Ее представители установили, что эти несчастные умерли, не оказав сопротивления, подобно брату Александру. Более того: точным местом преступлений в монастыре францисканцев являлся главный алтарь. Все паломники погибли перед картиной маэстро Леонардо под названием «Мадонна». Это, а также тот факт, что все их пожитки состояли из ковриги хлеба и пачки картинок, и привлекло мое внимание. Содержимое котомок погибших паломников было одинаковым, как если бы это являлось частью какого-то тайного ритуала. Быть может, это неизвестный доселе ритуал катаров?
Я напомнил приору о том странном факте, что именно Леонардо являлся источником всех проблем. Брат Александр умер после того, как позировал ему для портрета Иуды Искариота, и мне было известно, что ризничий также принадлежал к числу симпатизировавших тосканцу монахов. Не говоря уже о донне Беатриче, которой покровительство Леонардо стоило жизни. Как можно было не заметить единой нити, соединявшей эти события? Разве не было очевидным то, что Леонардо да Винчи окружали влиятельные враги, быть может, как и мы, возмущенные его ересью, но способные прибегнуть к насилию, чтобы разделаться с художником и близкими ему людьми?
Это уже привело к жертвам, а вероятность того, что их число возрастет, и заставила меня поговорить с Банделло относительно Прорицателя. Мне кажется, я поступил правильно.
Вначале, пока я объяснял ему, что в Риме уже знают о лавине несчастий, постигших его монастырь, он смотрел на меня настороженно. Я поведал, что высокие инстанции в течение некоторого времени получали сообщения таинственного информатора, который предвещал все ныне происходящее в случае, если работа над «Вечерей» не будет прекращена. По этим донесениям у нас сложилось представление об анониме как о человеке умном, проницательном, возможно доминиканце, скрывающем свою личность из опасения впасть в немилость герцога. Не было никаких сомнений в том, что именно отчаяние подтолкнуло этого человека к действиям против маэстро. Похоже, им руководит навязчивая идея морального и физического уничтожения художника. Одним словом, необходимо как можно скорее установить личность этого человека, чтобы положить конец цепочке смертей и получить неоспоримые доказательства вины Леонардо, которыми, по его утверждению, он располагал.
— Если я не ошибаюсь, падре, отсутствие реакции Рима на предупреждения вынудило его взять дело правосудия в свои руки.
— Но почему, падре Лейр? Что может иметь этот человек против нашего художника? — изумленно вопрошал приор.
— Я много об этом думал и, поверьте, вижу лишь одно возможное объяснение. — Банделло заинтригованно смотрел на меня, взглядом приглашая продолжать. — Моя гипотеза такова: в недалеком прошлом Прорицатель был сообщником Леонардо и даже разделял его еретические взгляды. Возможно, по какой-то причине (ее нам еще предстоит установить) наш человек разочаровался в художнике и решил на него донести. Вначале он был одержим написанием писем в Рим, информируя нас о преступлениях Леонардо против веры и о скрытых в «Вечере» низостях. Однако наш скептицизм привел его в отчаяние, и он решил перейти к действиям.
— К действиям? Я вас не понимаю.
