Свет в коридоре вдруг мигнул, заметался внутри стеклянных колб ламп, стал бледнеть, балансируя на тонких электродах, потом стёк на самый донышек своего прозрачного хранилища и исчез.
— Опять часа через два со свечками бегать будем, — неожиданно крякнул охранник, вышедший из своей коморки.
— У больницы же свой генератор должен быть, — нахмурился Малинин.
— Должен, — уверенно кивнул охранник, — только мы его так часто пользовали, что он наперёд меня на пенсию пошёл. Вот в прошлый раз отработал и устроил отвальную, с песнями и плясками.
— Это как?
— Сгорел к Фениной матери. Ладно. Чего таперича плакать? — мужичонка потёр лохматую седую голову, размял затрещавшую суставами шею и, поправив давно не глаженую форму, сказал: — В реанимашке свой генератор, а остальные привычные — посудачат, да спать лягут, либо в коридоры повылазят, где посветлее, и, пока день, шахматы мучить будут.
— А подвал?
— Там тоже пока свет должен быть, — охранник смерил взглядом молчаливую фигуру секретарши. — А ты иди к Светке, начальница звонила, просила напомнить.
— А то бы я не разобралась! — воскликнула женщина с некоторой обидой в голосе, всплеснула руками и пошла прочь, даже не посмотрев на Малинина.
— Дура-баба, — крякнул охранник. — Всё дуется на меня.
— Почему? — Малинин пристально посмотрел на охранника.
— Так это же я её спалил, когда она свои мослы в вонючке этой пещерной мыла, — зашёлся в скрипучем хохоте мужичок. — Я тогда только на службу заступил, и мне ещё всё интересно было. Увидел, что лампочка мигает, вроде как дверь какая-то открылась. А что там делать-то? Там только сточные трубы проложены, да канализация периодически льёт. Так что, кроме работяг, никому там не должно быть интересно. Я потом в больнице-то историю расписал, мы всем коллективом месяц ржали.
— А если бы она повесилась или утопилась? — заметил Малинин.
— Зачем? — похлопал глазами мужичок. — Она дура, конечно, но не до такой же степени. У ней-то и муж есть, и дети, какие-никакие.
— Так, ладно, — Малинин резко взмахнул рукой, останавливая словоохотливого сопровождающего. — Где дверь в пещеры?
— Тама.
Егор огляделся и понял, что в этом помещении он впервые, а то место, куда они приходили ранее, было пустым и несколько меньше, а здесь был стихийный медицинский хламовник, куда стаскивали, по всей видимости, ставшие ненужными вещи. У дальней стены, за грудой пожелтевших коробок с архивами, Егор рассмотрел дверь и обернулся на охранника.
— Здесь?
— Ага. Вас ждать?
— Не стоит.
— Я пойду чай тогда допью, а то потом остынет. А когда согреть теперь можно будет, шут его знает.
Малинин подошёл к простому, потрескавшемуся от времени деревянному полотну, бросил взгляд в то место, где должна была быть ручка, но ничего не нашёл, кроме большой картонки, закрывающей поверхность по типу заплатки, и провёл пальцами по ворсистой верёвке, сложенной вдвое и прибитой гвоздём к двери так, чтобы она выполняла роль ручки. Егор покосился на тусклый свет чахлой лампочки, включил фонарик на телефоне и, заметив отошедший край картонки, слегка потянул его на себя, после чего ненадолго замер, рассматривая выжженный символ, прятавшийся за нехитрой декорацией.
Егор быстро набрал сообщение и, отправив его Береговому, потянул за верёвку, дёрнув дверь на себя, ожидая хоть малейшего сопротивления. Но дверь поддалась легко, с низким стоном, и открыла проход в крохотную комнатёнку, проваливающуюся в темноту узким проходом, за порогом которого слышались шуршащие звуки. Воздух здесь пах землёй и чем-то кислым, словно металлическим, отчётливо тянуло фекалиями, и стены, наскоро вымазанные дешёвой белой краской, поблёскивали от влаги. Малинин провёл фонариком по одной из ребристых поверхностей и замер, увидев странные, кривые борозды, будто кто-то царапал их когтями. Полковник подошёл ближе, с каждой секундой убеждаясь, что рыхлый от постоянной сырости бетон и правда процарапан, а мелкие крошки, добытые из стены, валяются внизу. Тишина давила, и стало казаться, что капли воды, шумно падающие из стока, отсчитывают время, дробно разбиваясь о твёрдую поверхность.
