Чуть в стороне небольшими группами дежурили охранники, осматривая каждую проезжающую мимо машину.
Припарковав «Тойоту», Николай взглянув на часы, с удивлением обнаружил, до начала схода оставалось ещё почти пятнадцать минут. Время явно не торопилось, по каплям высасывая из Матёрого уверенность в том, что и в этой битве он сможет одержать верх.
По статусу приглашённому нельзя появляться в зале раньше назначенного времени, чтобы не мешать уважаемым людям обсуждать дела.
Докурив сигарет, Матёрый хлопнув дверцей, направился в сторону кафе
Навстречу ему двинулась пара крепких ребят, облаченных в темные костюмы и галстуки. У каждого из уха торчал миниатюрный наушник с тонким витым проводком, прячущимся за воротником, под полами пиджаков виднелись очертания плечевой кобуры с торчащей из нее рукояткой пистолета.
Открыв двери, ни один из охранников не проронив ни слова проводили Матёрого в гардероб, где, приняв пальто, профессионально обыскали и вежливо попросили сдать оружие.
Войдя в зал, первое на что обратил внимание Николай, был стол. Тот, кто его сервировал не был лишён ни вкуса, ни познаний ресторанного бизнеса.
Так было принято. По традиции, стол должен был соответствовать всем требованиям предстоящего собрания, его участникам, их рангу и, соответственно, положению в обществе.
С первого взгляда можно было определить, Свисту, отвечающему за прием, удалось угодить уважаемому собранию.
Братва, пребывая в приятном расположении духа, балагуря, поглядывала на центральную часть стола, где по-хозяйски расположились Кошель как председательствующий, его правая рука – Барон и Свист как представитель принимающей стороны. Таковы были правила, и менять их никто не имел права.
– А, Матерый! – более чем приветливо встретил Николая Кошель.
Голос его был переполнен добротой и чувством солидарности.
В тоже время сквозь завесу притворства проглядывалась ненависть, настоянная на желании уничтожить, порвать, сожрать со всеми потрохами этого не в меру самоуверенного волка-одиночку Матерого.
Злоба Кошеля имела объяснимые причины: он давно и прочно «висел» на крючке у спецслужб.
Десять лет назад, сгорев на одном крутом деле, он вынужден был пойти на сговор с властями. Ситуация была безвыходной – светила вышка. Оставалось: предав всех, кто верил ему как самому себе, продолжать жить. Жить по тем же правилам, но уже багажом предательства и боязни разоблачения.
Двое подельников, что участвовали в ограблении инкассаторов, были застрелены при задержании, подарив тем самым Кошелю возможность свалить на них убийство сразу нескольких служащих банка. И только два человека знали, что отпечатки пальцев на оружии, из которого стреляли по инкассаторам, принадлежали Кошелю. Чистосердечное признание, вместе с доносами на братву лежали в одном из самых секретных сейфов страны, и каждый шаг Кошеля зависел от того, как он вор в законе будет вести себя дальше
Все эти годы Кошеля не беспокоили по пустякам, привлекая лишь в случаях, когда речь шла о безопасности государства или отдельной суперважной персоны.
И вдруг это проклятое дело Дохлого…
До недавнего времени Кошелю выставлялось лишь требование по возврату всего того, что было украдено Валетом и Дохлым из сейфов в Петербурге. Однако, несколько дней назад, по непонятной причине изменилось поведение «хозяев». Теперь, никто не требовал любым путем вернуть три миллиона долларов, что где-то припрятал Дохлый. Была поставлена совершенно инная задача: отыскать нечто особенное, что находилось вместе с деньгами в злополучных сейфах. Кошель понимал, это таинственное «что-то» было прихвачено Валетом впопыхах, наверняка неосознанно, этот умный и осторожный вор не стал бы связываться с мутными делами. Что именно необходимо было вернуть, Кошелю не сообщалось, приходилось лишь догадываться, какие такие секретные вещи могли находиться в тайнике, отчего столь остро беспокоило сильных мира сего.
По началу Кошель обрадовался: три миллиона можно было присвоить, вернув бумаги «хозяевам». И даже страх перед тем, что в случае неудачи его «сдадут» братве, не смог испортить некогда увядшее и изрядно подпорченное настроение.
Рассудив, что без чьей-либо помощи ему с этим делом не справиться, Кошель обработал одного из самых влиятельных воров столицы, Барона, пообещав тому миллион из денег Дохлого. Теперь надо было действовать.
– Ты проходи, проходи. Не стесняйся, – продолжал ворковать Кошель, – присаживайся куда пожелаешь.
За столом оставался один свободный стул, который стоял в стороне от вальяжно развалившихся законников.
Николай, сориентировавшись, понял, Кошель, указав ему на стул, с первой минуты решил унизить Матерого, дав тем самым понять, что среди законных, он никто и звать его никак.
Матерый не мог позволить столь неуважительного отношения.
– Я бы присел, да те место, что мне по душе, уже занято.
– Может, тебе мое уступить? – попробовал еще раз уколоть Кошель. – Так извини, не могу. Здесь у каждого свое место и свободных нет.
– А я и не претендую, – парировал Матерый.