– И вспомни, чем это обернулось для принца Джона, – говорит Эдвард, в голосе которого появляются властные нотки. – Позор для семьи. К счастью для самого принца, ранняя смерть избавила его от дальнейших страданий. Элинор, в моем положении все обстоит гораздо хуже. При моей репутации, учитывая работу, которой я занимаюсь, мы не можем рисковать. Представляешь, если правда о ее состоянии выплеснется во внешний мир? А в колонии ее истинное происхождение останется скрытым. Там наша дочь будет получать первоклассный уход. Свежий воздух, полная свобода внутри стен. Там она сможет играть с другими детьми. А что ждет ее, если она останется дома? Ни свободы, ни друзей. Что, если об этом пронюхают газетчики? Последствия были бы губительными. И потом, каково нам видеть ее ухудшающееся состояние?
Глаза Эдварда выпучены, его щеки покраснели, дыхание частое и тяжелое.
Они смотрят друг на друга, и в этот момент Элинор пронзает мысль: а знает ли она Эдварда по-настоящему? Ее муж, тот Эдвард, каким она его всегда представляла, ни за что не произнес бы таких слов.
– Элинор, я делаю это для тебя, – шепчет он, словно отвечая ее мыслям. – Я хочу для тебя самого лучшего. Для нас. Я люблю тебя, Элинор. Люблю.
Но его слова подобны зажженной спичке. Внутри Элинор что-то взрывается.
– Нет! – кричит она ему. – Нет, нет, нет!
Ее кулаки вновь молотят по его груди. Ее не волнует, что прохожие остановились и смотрят на них, разинув рот. Эдвард пытается ухватить ее за руки, но она вырывается и отходит в сторону.
– Элинор! – умоляюще кричит он. – Успокойся! Это безумие какое-то!
– Ты этого не сделаешь! – выкрикивает она и, повернувшись, бежит от него прочь. – Ты не ушлешь моего ребенка. Я тебе не позволю!
Мейбл свернулась калачиком под одеялом, снаружи видна только копна светлых волос, разметавшихся по подушке, словно тонкие шелковые нити. Элинор тяжело опускается на край кровати и гладит дочь по волосам. Из-под одеяла появляется розовое, одутловатое личико. Мейбл прячется от холода больничной палаты с железными кроватями, от энергичных медсестер в белой форменной одежде и докторов с наморщенными лбами. С тех пор как на прошлой неделе она поступила в больницу Святой Марии, родителям впервые разрешили навестить свою дочь. Личико девочки, поначалу сморщенное от страха и замешательства, разглаживается. Увидев лицо матери, Мейбл улыбается.
– Здравствуй, моя дорогая, – тихо и нежно произносит Элинор.
– Мама…
Мейбл садится на кровати и пухлыми ручонками обнимает Элинор за талию, утыкаясь щекой в материнский живот. Она крепко цепляется за мать, словно интуитивно знает, какая участь ее ожидает.
Эдвард отворачивается. Зрелище жены и дочери, цепляющихся друг за друга, почти превышает предел его самообладания. После сцены на улице, когда Элинор успокоилась и они снова обсудили этот вопрос, ему удалось убедить жену, что желание поместить Мейбл в колонию не так уж сильно связано с его работой и что колония – лучшее место для их ребенка. Это делается ради настоящей заботы о Мейбл. Там работают опытные люди, которые знают, как уговорить ребенка выпить лекарство. Там она будет находиться среди других детей. Уж где у нее и есть наибольшие шансы на выздоровление, так это в колонии. У нее появятся друзья. Эдвард приложит все усилия, чтобы Мейбл был обеспечен первоклассный уход. Он обнадежил жену, сказав, что пребывание там – временная мера, а затем Мейбл сможет вернуться домой. Кажется, с его подачи Элинор поняла: если Мейбл оставить дома, ее состояние будет только ухудшаться. Какая мать не пойдет на все, только бы помочь своему ребенку, даже если ей тяжело и больно расставаться с ним?
– А у меня для тебя есть новость. Замечательная новость, – говорит Элинор, чувствуя, как дрожит ее голос. Она сглатывает и гладит Мейбл по щеке. – Доктор говорит, что ты можешь покинуть больницу. Что ты об этом думаешь?
Минувшим вечером, обедая в лондонской квартире Эдварда, супруги снова и снова обсуждали, как лучше преподнести это дочери. Они находились вдвоем, если не считать приходящей прислуги миссис Тиммс. Но та хлопотала на кухне, а затем, подав на десерт персики со сливками, отправилась домой. В конце концов, после обильных слез с заламыванием рук, Элинор устало согласилась на вариант, предложенный Эдвардом. Так будет лучше, и это меньше травмирует Мейбл. Дети в этом возрасте легко приспосабливаются, и она вскоре освоится в новой жизни.
Мейбл застыла, вцепившись в мать. Она не произносит ни слова. Эдвард представляет, каково было ребенку провести здесь неделю в окружении чужих, незнакомых людей, которые не оставляли ее в покое. От старшей медсестры не то что доброго слова – обычной улыбки не дождешься. Пятилетней Мейбл пребывание в больнице показалось вечностью, тем более что она совершенно не представляет, зачем и почему оказалась здесь. Вид у нее оцепенелый, глаза затуманенные. Мертвенно-бледная кожа с отвратительными следами расчесов. Боже, он едва может смотреть на собственную дочь! Свежий деревенский воздух быстро нагонит ей румянец.
