— Ай-гу, что это такое?.. Все из-за тебя, Иоганн. Если бы вчера вечером ты не выкинул этакое во время молитвы, отец сегодня не придирался бы ко мне! — Мать сердито посмотрела на мальчика.
— Что из-за меня?
— Ведь ты меня толкал в бок? Разве можно во время молитвы? Если отец узнает об этом, тебе несдобровать, так и знай!
— Ну ладно, мам... Не из-за этого же дождь лил всю ночь. — Иоганн, чувствуя свою вину, старался как-нибудь задобрить мать.
— Но отец-то считает, что все случилось из-за нашего недостаточного усердия.
— Хо-хо, разве поэтому наше поле затоплено? Вы бы знали, как образуется туча и откуда идет дождь!
— Это в школе вас так учат. Но как можно сравнивать земные дела с небесными!
— Ну что же, если вам так хочется верить, пожалуйста. Раз бог всемогущ, он должен знать, для чего затопил наши поля. Значит, это к лучшему. Зачем же горевать?
— Ох, паршивец, кому ты это говоришь, над кем смеешься, негодный мальчишка? — Сюзанна, вскочив с места, торопливо начала искать палку. — Чтоб тебя громом поразило! Целое утро твой отец не давал мне покоя, а тут еще ты!
Не найдя палки, она бросилась к сыну с кулаками, но предусмотрительный Иоганн уже успел выскочить на улицу.
— Ай-ай, что он болтает! — Тут Сюзанне подвернулся веник, и она, выбежав на улицу, с силой бросила его вслед сыну.
Мария покачивала на спине[21] Иосифа и при виде убегающего брата громко рассмеялась.
— А ты что хохочешь? Иди убери в комнате, а то и тебе всыплю!
— Ты что, мам, на меня-то кричишь, ведь я ничего не говорила. — Мария с обиженным видом вошла в дом и стала подметать покрытый старыми циновками кан.
О Сок Тян вернулся домой поздно вечером. Он был настолько пьян, что едва держался на ногах. Вся семья затаив дыхание смотрела на него. Удивляться было чему: такой случай произошел с О Сок Тяном впервые в жизни.
— Что с тобой, старик? — Сюзанна первой нарушила молчание, видя, что муж до такой степени напился, что не может выговорить ни слова и качается из стороны в сторону, словно тростинка на ветру.
О Сок Тян, взглянув на нее помутневшими бессмысленными глазами и с трудом ворочая языком, проговорил:
— Что... со мной? Эх ты, дурная голова, не ви-иидишь, что я готовлюсь в далекий путь, в ра-а-ай.
— В рай так в рай, но зачем ты напился сури?[22]
— Су-ури... Су-ури... Что его, нельзя пить? И Христос пил виноградное вино.
— Ты и вправду с ума спятил, в жизни не пил, а сегодня налакался где-то. — Сюзанна не на шутку встревожилась: как бы, чего доброго, мужа не наказал бог. Если укоряешь бога в душе, никто об этом не знает, но на глазах у всех, так открыто, употреблять грешные напитки — это уж никак не утаишь от людей.
— Не... невежественная женщина, лучше помалкивай! Христос перед тем, как его распяли за грехи людей, тоже выпил вина. Если сам бог, понимаешь, сам бог, послал такой дождь, то зачем сопротивляться? Лучше не перечить ему и отправиться в тот мир. Я после долгого раздумья решил покинуть этот свет. — Слезы текли по щекам О Сок Тяна.
Сюзанна не могла понять, пьяный ли это бред мужа или он говорит всерьез, и не знала, как отнестись к его словам.
— Ну ладно, хватит ерунду молоть! Ты что, старый, думаешь: каждый, кто хочет, может попасть в рай? Ложись-ка скорей спать, не стыдно ли тебе, пьяному, соседей!
Но О Сок Тян упал на колени и начал читать последнюю молитву — исповедь перед смертью. После молитвы он подозвал к себе жену:
— Ну, старуха, желаю тебе безбедно жить с детьми... прощай! — И он свалился как подкошенный. Плотно закрытые глаза, крепко стиснутый рот не предвещали ничего доброго. От чрезмерного употребления непривычного крепкого напитка он весь горел.
От кого-то Сюзанна слышала, что, когда человек горит от сури, то лучшее лекарство — свежий огуречный сок. Несмотря на проливной дождь, она побежала на огород за огурцами, выжала сок и начала поить мужа. Но все было тщетно! На рассвете следующего дня О Сок Тян скончался, оставив постылый свет, где льются, как этот не знающий конца дождь, неутешные людские слезы.
Сюзанна и трое детей, так неожиданно лишившись кормильца, плакали навзрыд. А на улице все лил и лил дождь, заглушая своим шумом рыдания осиротевших.
Сек Бон вернулся в гостиницу вечером. В его отсутствие в номере поселили старика и старуху, приехавших, видимо, из глухой провинции. Старик, распластавшись, лежал на кане и тяжко стонал. Вид у него был изможденный и страдальческий. Увидев молодого человека, он попытался подняться, опершись о постель жилистыми костлявыми руками. От натуги на лбу у него вздулась вена. Старуха, замешкавшись было в момент появления Сек Бона, бросилась к нему и помогла сесть.
— Подвинься-ка, освободи место. — Она неправильно произносила слова, с акцентом, каким обычно отличаются провинциалы.
Сек Бон, пропустив мимо ушей предупредительные слова старухи, сердито поглядывал на дверь, ведущую в хозяйские покои.
