«Эти поклонники злата ничего, кроме денег, не признают. Только потому, что я несколько дней не платил за их отвратительную стряпню, они вселили в мой номер каких-то стариков», — ругал он про себя хозяев гостиницы. Но выхода не было, приходилось мириться. И, стараясь не показать своего неудовольствия, он со спокойным видом присел на теплый кан, устланный циновкой.
Однако это вовсе не значило, что Сек Бон окончательно примирился. Если б такая черта была в его характере, он не принимал бы участия в забастовке шахтеров и не лишился бы работы. Он знал твердо: в этом просторном мире, где он не мог заработать себе на кусок хлеба, на зло надо отвечать злом, за кровь платить кровью! Молчаливый протест против несправедливости, упорное неповиновение судьбе — вот что он выработал в себе за долгие годы непосильной, изнурительной работы. Это как бы стало второй его натурой.
И на этот раз Сек Бон позвал бы в номер хозяина гостиницы и обрушил бы на него целый поток гневных обличительных слов, но ему почему-то до боли в сердце было жаль этих беспомощных стариков. Он молча проглотил обиду.
Нетрудно было догадаться, что старики — крестьяне. У обоих были жилистые натруженные руки. Если он выгонит их сейчас из номера — куда они денутся? Кажется, еще вчера они ночевали в другом номере, но, видимо, они тоже не уплатили за стол и хозяева переселили их сюда.
— У-ух, жулики!.. — Сек Бон, сам того не замечая, выругался вслух.
— Да вы пересядьте сюда, здесь удобнее, — забеспокоилась старуха.
— Благодарю, мне и здесь неплохо. — Сек Бон сочувственно посмотрел на негнущиеся ноги больного старика.
— Вы тоже поездом приехали в Сеул? — Старик говорил с трудом, тяжело переводя дыхание.
Хотя болезнь иссушила его, превратив в скелет, обтянутый кожей, но по всему было видно, что когда-то это был человек огромной физической силы.
— Поездом?.. Да, да, я приехал в поезде.
— Э-хе, в поезде, значит... Тогда и у вас, наверное, какое-нибудь важное дело здесь?
— Нет... Я так... — Сек Бон был озадачен словами старика.
Некоторое время он молча смотрел на него, как бы спрашивая: «В чем дело, объясните?»
А старик, услышав ответ, очень удивился легкомыслию молодого человека: «Надо же, без дела прокатиться до Сеула, и не на чем-нибудь, а на поезде».
Он долго шевелил сухими губами, устремив удивленные глаза на этого чудака.
— Я тоже поездом приехал... поездом... в больницу, к врачам... А вы-то по какому делу сюда приехали?
— Что?! — Сек Бон, погруженный в свои мысли, не расслышал вопроса. — Вы первый раз в Сеуле?
— И в Сеуле первый раз, и на поезде первый раз...
— Первый раз ехали поездом?! В какой же провинции вы живете?
Старику, по всей видимости, было далеко за пятьдесят. И за всю свою долгую жизнь он ни разу не ездил поездом! Было чему удивляться. «Видимо, они живут в глухом горном захолустье, где нет железной дороги, или они просто-напросто жители далекого островка», — подумал Сек Бон.
— Мы из провинции Кенсан.
— Кенсан?! Там же есть железная дорога.
— Э-хе, кто говорит, что нет. Всего в двадцати ли от нашей деревеньки находится полустанок. Там ежедневно останавливаются поезда. И родные моей старухи, — он кивнул в сторону жены, молча слушавшей их, — живут недалеко от нас, всего две остановки поездом. Он останавливается прямо перед их домом. Но откуда нам, бедным крестьянам, взять деньги. Мы всегда ходим к ним пешком.
Когда он рассказал, что не в состоянии купить билет на поезд и ходит к своей дочери, которая живет за восемьдесят ли от них, пешком, Сек Бон с трудом поверил своим ушам.
Между тем старик неторопливо продолжал:
— В нашем местечке много людей еще ни разу в жизни не ездили в поезде. Когда в нашей местности прокладывали железную дорогу — это было давно, — мы, местные крестьяне, работали на строительстве. Тогда со мной работали Ким Чом Ди, Чун Хваги, Пак Со Бан и много других... и все же в нашей деревне, — он посмотрел на старуху, как бы призывая ее в свидетели, — мало кто ездил в поезде. Разве только хозяин дома «Марым-чиби» из соседнего хутора, да Хван Ен и теперь вот мы...
— Почему только? А семьи Кван Чури и Гетони? Они весной прошлого года переехали в Западный Гандо. И еще Тыги с двумя сыновьями, уехавший в Японию на заработки, — вмешалась старуха.
Ее смуглое, заостренное от худобы лицо было густо изборождено глубокими морщинами. Из-под платка, которым была повязана голова, выбивались седые пряди.
— Э-хе, чуть не забыл! Помнишь, старуха, Тен Чом Ди, дровосека? Прошлой зимой его преследовал лесничий, и он сорвался с обрыва и проломил себе череп. Его повезли тогда на поезде в Тэгу, в больницу милосердия, там он и скончался.
— Твоя правда, и он тоже, — подтвердила старуха.
Слушая их, Сек Бон понял вопрос старика: «Вы тоже поездом приехали?»
Для этих бедных корейских крестьян поездка по железной дороге и посещение Сеула были из ряда вон вы ходящими событиями. И не было ничего удивительного, что старик, по-видимому, считал Сек Бона праздным бездельником, который, не жалея денег, «так себе» катается на поезде и посещает Сеул.
