Мамур по пути обламывал сухие ветки бука и кидал их в корзину. Шаман с посохом на плече спешил следом. На посохе болталась клетка. Идти было радостно. Мысленно он был уже там, куда шел. После очищения он весь был налит силой, которая росла. Деревья делились с ним упорством. Камни давали крепость. Травы наделяли стойкостью. Птицы учили свободе, а пчелы — благоразумию. От гор шли такие мощные потоки силы, что шамана покачивало под их упругими порывами, и раз, не выдержав, он даже пролетел несколько шагов, чем вызвал смех брата Мамура.
Так шли они несколько часов подряд. Мамур всё ускорял и ускорял шаг, так что шаман в своей тяжелой бурке стал отставать. Да и не мудрено — спереди бурка украшена стрелами и амулетами, гремевшими на ходу. Сзади, на спине, медвежьим волосом были вышиты глаза и уши. Вместо пояса — кожаные веревки с головками змей. Башлык с колокольцами.
Вдруг Мамур будто с ходу наткнулся на что-то и замер. Шаман успел заметить, как внезапно съежилось и посерело лицо брата, покрылось сетью морщин, как набрякли щеки и задвигался лоб, как неузнаваемо изменился весь его облик. Мамур вмиг стал разительно похож на их Учителя. И его голосом проговорил скороговоркой:
— Я с вами! Я тут! Я рядом! Я в помощь!
Потом его лицо отмякло, стало разглаживаться. Морщины ушли. Лоб замер. Глаза стали другими. И Мамур вернулся в себя, повалившись на землю. А шаман вдруг угрюмо подумал: «Почему Учитель вселился в него, а не в меня?.. Или мерзкий Бегела заткнул мне уши своей волосатой лапой так, что я оглох?..» Но он тотчас прогнал эти мысли, ибо их двое, но дыхание у них одно. И какая разница, в кого вошел дух Учителя?.. Мамур сейчас чист, а он, шаман, грязен: попал в болото и упустил беса. Духу Учителя просто легче войти в брата, чем в него. Вот и всё. Какая разница, если дыхание одно и едино?
Они выбрались на горный луг, уселись рядом и стали ждать полуночи. Каждый был погружен в себя. Это было самое опасное время — они пока без защиты и брони, во владениях горного демона. Без его согласия успеха не будет. Надо ждать.
Ровно в полночь раздался шелест — по лугу кто-то шел. Вот стали явственно слышны шорохи — как будто кто-то косит траву. Темное пятно уже рядом. Главное — не смотреть гуда и думать, что это просто одинокий крестьянин валкой походкой спешит в их сторону… Но следует встать и стоя ждать, пока он пройдет.
Когда крестьянин, не глядя, опустив голову, проходил мимо, на них пахнуло жаром, а с чистого неба закапал дождь. Они невольно дернулись. Он обернулся. Можно было разглядеть, что у крестьянина волчья голова на голой свиной шее, скрытой под воротом рубахи, а из груди выпирает острый горб.
Что-то одобрительно рыкнув, оборотень в глубокой задумчивости пошел дальше. На спине у него тоже был горб.
— Очоки разрешил, — сказал шаман с облегчением.
— Надо приступать, — Мамур поднял с травы корзину.
Бес валялся в лесу ни жив ни мертв. Сок папоротника не помог — раны не затянулись, даже покрылись розовой ржавчиной. Наползала сонливость и дурная тяжесть. Виной тому было не только увечье, но и жирная пища джунглей, которая реяла и роилась вокруг и сама лезла в пасть. Всюду шла непрерывная бойня. Все пожирали всех. Другим мученьем был плотный, почти липкий от густоты воздух. Привыкший к горному эфиру, бес задыхался. Донимала жара. Он готов был содрать с себя шкуру. Духота гнала к воде. Завидев заводь, он бросался в нее, распугивая водяных, которые недовольно тянули свои длинные гусьи шеи, пытаясь цапнуть его.
— Жарища-ща! Душнота-ата! — вопил он, отбиваясь от водяных гадин.
И всё время почему-то лез в башку Черный Пастырь, служивший свои обедни в пещере Сакаджиа, куда со всего Кавказа собиралась нечисть послушать своего верховода. Этот Черный Пастырь был из благородного рода тех мощных демонов-ангелов, которые когда-то жили на небе, но за дела свои были сброшены в тартарары. Раньше его звали Дагон, он имел четыре крыла, человечье лицо и помогал роженицам, больным и убогим. Но потом имя свое утерял, крылья усохли до квелых придатков, а морда превратилась в угрюмую дряблую маску.
В полнолуние он читал пастве короткие, но страшные проповеди, глядя перед собой шальными глазами, полными светлой влаги.
Иногда он возникал в облике короля на осле, иногда — в виде вставшей на дыбы свиньи, иногда — голой девкой с клеймами на отвислых грудях. Его лапы были прижаты к бокам вроде индюшачьих крыльев. Один рог всегда тлел и чадил. Злобно-суровый, он раз за разом лишал бесов каких-нибудь надежд:
— Ваша дорога идет вниз, вниз, вниз! Вы были людьми, зверьми, а теперь вы — бесы во веки веков, и нет вам дороги назад! — зловеще предрекал он неминуемый конец. — Ваше будущее — в мокрице! В дерьме и слизи!
