Можно увидеть в ней и историю любви: череда платонических и не вполне платонических влюбленностей приводит Глеба к встрече с любовью всей его жизни – с немкой Катей, Катариной, на которой он женится в двадцать лет, еще в университете. Однако основанный на глубоком взаимном чувстве брак оказывается бесплодным – Катя мечтает о детях, но не может их иметь, и в их с Глебом отношениях начинает звучать мотив Иакова, Лии и Рахили (он же, кстати, звучит и в другом эпизоде – отец Глеба, неудачливый музыкант Федор, сравнивает с Лией домру, на которой мальчик должен выучиться играть прежде, чем заслужит право взять в руки гитару-Рахиль). Катя мечтает, чтобы ребенка от Глеба родила другая женщина – например, ее собственная сестра, и ради этого она готова терпеть измену мужа, на которую сам он, напротив, готов не вполне…
В юности обретенная вера в бога становится для героя способом выбраться из депрессии, в которую он погружается в пятнадцать лет, после разрыва со своей первой любовью, своенравной виолончелисткой Анной. Дочь этой самой Анны, неизлечимо больная и музыкально одаренная девочка Вера, возникает в жизни Глеба в самый темный час для того, чтобы хотя бы ненадолго подарить им с Катей новую надежду.
Ну, и конечно же, все земные дороги, уходя за горизонт, уводят в вынесенный на обложку Брисбен – эдакий аналог толкиеновского Заокраинного Запада, блаженный край, куда в свое время уехала – или не уехала? – мать Глеба…
Сюжет – не самая сильная сторона романа, и при большом желании «Брисбену» можно предъявить немало претензий. Вехи головокружительной карьеры Глеба переданы с туманной скупостью, вероятно, призванной замаскировать то обстоятельство, что автор и сам не вполне представляет, как же оно всё так сложилось – и что́ вознесло киевского мальчика, обычного школьного учителя с музыкальной школой и филфаком в анамнезе на вершину музыкального Олимпа. Сцена на Майдане (зимой 2014-го Глеб прилетает в охваченный волнениями Киев хоронить отца, и из-за своего российского паспорта едва не становится жертвой восставших масс) избыточно театральна и выглядит искусственной, а потому неловкой данью какой-то странно понятой актуальности. А образ петербургского писателя Нестора, пишущего – нет, не летопись, но биографию Глеба, – и вовсе заставляет вспомнить о грубоватой железной скобе, призванной худо-бедно скрепить разваливающиеся части.
В принципе, список конструктивных недочетов и несуразностей можно было бы продолжить, но, признаться, для этого требуется запас строгости куда больший, чем тот, которым обычно располагает читатель. Музыкальность и певучесть текста, пронизывающие его рифмы, филигранная работа с интонацией (в «Брисбене» Водолазкин демонстрирует стилистический диапазон в три октавы – от возвышенного пафоса и героики до мягкой иронии), и, наконец, заоблачная композиционная – именно композиционная, а не сюжетная – гармоничность романа, делают любые претензии не то, чтобы несостоятельными, но какими-то избыточными, ненужными.
«Играй с нюансами», – наставляет маленького Глеба его учительница в музыкальной школе, и сам Евгений Водолазкин неукоснительно следует этой рекомендации. В сущности, его «Брисбен» – это и есть бесконечная нюансировка основной темы, игра на полутонах, переливы стиля, погружающие читателя в череду магических снов наяву и заставляющие в полной мере разделять с героем всё, с ним происходящее. Сидит ли Глеб возле тела утопленницы на днепровском берегу, любуется ли крупными южными звездами в обществе подвыпившего польского хуторянина или трясется от холода и неудовлетворенной страсти внутри ледяной ростральной колонны, – мы будем вместе с ним бояться, мерзнуть, восхищаться и испытывать добрый десяток других эмоций, причем не в переносном смысле, а в самом что ни на есть прямом, едва ли не телесном.
Иными словами, в «Брисбене» мы имеем дело еще с одной – не то, чтобы радикально новой, но раньше скорее подразумеваемой, чем проявленной в полную силу, – гранью водолазкинского таланта: вербальной, стилистической, музыкальной. Волшебство, которое раньше творилось в романах Водолазкина на уровне мысли или антуража, сейчас спустилось еще на один этаж вниз, и творится теперь на уровне слова и звука. И то, что к четвертому своему большому роману Водолазкин сохраняет способность каждый раз удивлять читателя иным манером, заставляет взглянуть на него с обновленным восхищением, к которому на сей раз примешивается еще и нотка удивления: ну и ну, надо же, он еще и такое может.
