— Как по-твоему, у нее были враги? Кто-нибудь, кроме Бобби О'Доннелла, с кем у нее могли быть неприязненные отношения?
Брендан покачал головой.
— Нет, сэр, она была прекрасной. Она была просто прекрасным, да, прекрасным человеком. Все ее любили. Я не знаю, что еще сказать вам.
— А мы можем сейчас уйти отсюда? — спросил мальчишка О'Шиа.
Уити посмотрел на него, удивленно приподняв бровь:
— А вас что, кто-нибудь здесь держит?
Джонни О'Шиа и Рей Харрис вышли из кухни.
Было слышно, как они с грохотом бросили свои скейтборды на пол в гостиной, а затем снова пошли в комнату Рея и Брендана, сопровождая свое перемещение по квартире шумом, обычным для мальчишек их возраста.
Уити вновь обратился к Брендану:
— Где ты был между половиной второго и тремя часами ночи?
— Спал.
Уити посмотрел на мать.
— Вы можете это подтвердить?
Она пожала плечами.
— Как я могу подтвердить, что он не смылся из комнаты через окно, спустившись вниз по пожарной лестнице. Я могу подтвердить, что он вошел в свою комнату в десять часов, а потом я увидела его утром, в девять часов.
Уити заерзал на стуле.
— Ладно, Брендан. Мы проверим твои показания на полиграфе. Ты же понимаешь, мы должны это сделать?
— Вы меня арестовываете?
— Нет. Только хотим проверить тебя на полиграфе.
Брендан пожал плечами.
— Раз это надо, пожалуйста.
— И вот тебе моя визитка.
Брендан посмотрел на визитку. Не отводя глаз от листочка, который держал в руках, он вдруг произнес:
— Я так сильно любил ее. Я… у меня никогда уже не будет такого чувства. Я знаю, такое ведь не повторяется, верно?
Он посмотрел на Уити и Шона. Глаза его были сухими, но в них была такая боль, что Шону захотелось поскорее отвернуться.
— Такое повторяется… в большинстве случаев, — сказал Уити.
Около часу ночи они привезли Брендана домой, после того как парень легко выдержал четырехкратную проверку на полиграфе. Затем Уити подвез Шона домой, прощаясь, велел ему поскорее ложиться спать, поскольку завтра они должны быть на ногах рано утром. Шон вошел в свою пустую квартиру, и сразу тишина, царившая в ней, зазвенела в его ушах; он чувствовал, как кровь, загустевшая от кофеина, и тяжесть в желудке после еды на ходу давят на позвоночник. Он открыл холодильник, достал банку пива и, присев к столу, стал пить. Вечерний шум и мелькание городских огней, казалось, бушевали внутри его черепной коробки, невольно порождая мысль, а не слишком ли он стар для подобной работы, если ощущает себя разбитым, сталкиваясь с чьей-то смертью и общаясь с тупоголовыми преступниками, — а потом не может освободиться от чувства, что, делая все это, он словно окунается в грязь, которую невозможно смыть.
Хотя если говорить начистоту, то в последнее время он действительно устал. Устал от людей. Устал от книг и от телевизора, от ночных выпусков новостей и песен, звучащих по радио, точно таких же песен, какие он слушал по радио много лет назад, и они уже тогда ему не нравились. Он устал от своей одежды, устал от своих волос; устал от внешнего вида других людей. Он устал от желания увидеть и узнать что-то, что имеет смысл. Устал от мышиной возни на службе, от необходимости знать, кто с кем и кто на ком — в прямом и в переносном смыслах. Ему наперед известно, что скажет такой-то по такому-то вопросу, а поэтому он чувствовал себя человеком, проводящим целые дни за прослушиванием старых записей о вещах и событиях, которые казались ему устаревшими уже и тогда, когда он слышал их впервые.
Возможно, он просто устал от жизни, от усилий, необходимых, чтобы каждое утро вставать с постели и снова начинать такой же распроклятый однообразный день, только и отличный от вчерашнего, может быть, погодой да едой. Слишком устал от хлопот по поводу одной убитой девушки — а ведь после нее будет еще одна. И еще одна. Устал от необходимости сажать преступников за решетку — даже если ты схлопочешь для них пожизненное заключение — то практически это никому не принесет удовлетворения: тюрьма для преступников что дом родной, хотя именно здесь им и подобает провести их пустые позорные жизни, а мертвые так и останутся мертвыми. И ограбленные, и изнасилованные тоже останутся ограбленными и изнасилованными.
Он задумался, а не перейдет ли эта клиническая депрессия, в которую он сейчас впал, в полное безразличие ко всему, в изнуряющую безнадежность.
Кейти Маркус мертва… да. Это трагедия. Разумом он это понимает, а на уровне чувств — нет. Она для него — это очередное безжизненное тело, очередной разбитый светильник.
А его женитьба, разве нет в ней аналогии с разбитым стеклом? Господи боже мой, ведь он любил ее, но они были настолько сильно не похожи друг на друга, насколько это вообще возможно при сравнении двух человеческих существ.
