Теперь Анджела смотрит не на экран, а на меня – с выражением, которое я отыскиваю в своем воображаемом каталоге эмоций. Выражение лица мистера Престона – точно такое же, как ксерокопия. Раньше я путала этот взгляд с тоской, но теперь мне известно название этого крайне болезненного замешательства, испытываемого по отношению не к себе, а к другому. Оно называется «жалость».
– Пожалуйста, – чуть не плачу я, – умоляю, скажите мне, что Лили – не Мрачный Жнец. Я не верю. Этого не может быть!
– Молли, мы не будем спешить с выводами, – говорит мистер Престон. – Возможно, этому есть разумное объяснение.
– Он прав, – кивает Анджела, – есть презумпция невиновности и все такое. Пока еще мы ничего не знаем наверняка. Пока.
– К тому же во время той странной истории с мистером Блэком Лили у нас еще не работала, – вспоминает мистер Престон, – и она не могла знать, что тот человек перед смертью пил скотч.
– Нет, она знала, – говорю я. – Потому что я ей рассказала. Я обучала ее, мы вместе часами прибирали номера. И рассказала ей о том дне, когда мистер Блэк выпил весь скотч из своего мини-бара, оставив после себя одни пустые бутылки. Я рассказала, как приняла его за потерявшего сознание в своей постели, хотя он был мертв. И я рассказала, как после этого все тыкали в меня пальцем. «Горничной не повредит излишняя осторожность». Так я хотела ее предостеречь.
Анджела и мистер Престон обмениваются обеспокоенными взглядами. Мне от этого не становится лучше.
Я не признаюсь, что в моей голове вновь и вновь звучит шепот Лили, повторяя то, что я уже знаю: «Всегда вини горничную».
Вот и все. Я сделала это. Я оставила небольшой подарок загадочному человеку в сторожевой башне, чтобы отблагодарить его за помощь мне и моей бабушке. Мне приятно от этой мысли, хотя что-то во мне жаждет разузнать, почему этот человек был так щедр к нам. Может быть, завтра утром я спрошу об этом бабушку и она расскажет, что еще о нем знает.
Я возвращаюсь обратно, открываю тяжелую входную дверь и, проскользнув внутрь, тихо запираю ее за собой. Мне удалось уйти и вернуться так незаметно, что ни бабушка, ни миссис Гримторп ничего не заметили.
Я вытираю подошвы своих туфель и ставлю их на правильное место в холле. Вдруг я слышу голоса, доносящиеся из гостиной. На мгновение мне кажется, что я ослышалась, ведь один из голосов мужской.
На цыпочках следую по коридору в гостиную, ее французские двери распахнуты. Внутри стоит бабушка за чайной тележкой, которую она приготовила для меня. А с другой стороны тележки стоит мистер Гримторп. Я впервые вижу его вне рабочего кабинета, и это само по себе шок, не говоря уже о том, что он находится на первом этаже и тихим голосом разговаривает с бабушкой в гостиной. Похоже, он все-таки последовал моему совету и пришел разыскать ее сам. Но что-то в том, что я вижу перед собой, выглядит странно. И я решаю немного понаблюдать, не сообщая о себе и оставаясь вне поля их зрения.
Я прижимаюсь к стене темного коридора, внимательнее изучая лицо бабушки. Во всей ее позе какая-то необычность: она словно застыла, сжав ручку чайной тележки, а ее лицо и костяшки пальцев побелели.
– Ты оставила меня в трудную минуту. Ну что за негодяйка? – спрашивает мистер Гримторп.
Его голос звучит ровно и размеренно, но есть в нем что-то такое, от чего сводит желудок.
– Мистер Гримторп, я не делала ничего подобного, – говорит бабушка. – Моя работа заключалась в том, чтобы помочь вам справиться с худшими симптомами абстиненции. Но когда вы… когда вы…
– Когда я – что? – спрашивает мистер Гримторп, и последнее слово звучит громче остальных.
– У меня много дел сегодня, сэр. Миссис Гримторп дала мне множество поручений. Мне правда нужно идти.
– Ты на стороне моей жены, а не на моей? В этом все дело? Моя супруга приказала тебе держаться от меня подальше? Ты пожаловалась ей на меня?
– Сэр, я и ваша жена условились, что после вашего выздоровления мои обязанности ограничиваются уборкой. И готовкой. Не более того.
– Твоя обязанность – делать, что велят. Я за это тебе плачу. – Мистер Гримторп делает шаг к тележке с чаем.
– Вы же выздоровели, – говорит бабушка. – Все худшее давно позади, и поэтому я перестала подниматься наверх. И чтобы внести ясность, я не виню вас за… за содеянное. Вы были больны. Вас искушали демоны. Кто старое помянет…
– Я изменился, Флора, – криво улыбается мистер Гримторп.
Бабушка разжимает стиснутые руки.
– Я искренне рада, что вы теперь чистый.
– Чистый? Что значит: трезвый, незапятнанный, неиспорченный, – произносит мистер Гримторп. – Помнишь, кто еще любит так говорить?
Бабушка пожимает плечами.
И вдруг мистер Гримторп огибает тележку и хватает бабушку – все происходит так быстро, что я не совсем осознаю увиденное. Словно в мгновение ока человек обернулся волком. Его лапы щупают талию бабушки, зубы сверкают белизной, а пасть скользит вдоль ее шеи. Что он делает? Он хочет ее съесть? У бабушки трясутся руки, пока она пытается оттолкнуть его.
Я выхожу из своего укрытия и мчусь в гостиную, крича: «Бабушка!»
