— Доказательством может служить участь мадам де Сен-Сюльпи, — сказала Кинон, — я сам видел, как умирала эта бедняжка. Я принял ее последний вздох, и, хотя я тогда был еще очень молод, эта сцена запечатлелась в моей памяти. Я, как сейчас, слышу проклятия жертвы графа.
— Де Шароле убил ее?
— Это случилось за ужином, во времена регентства. На мадам де Сен-Сюльпи было платье из индийской кисеи. Граф де Шароле взял подсвечник и поджег это платье, чтобы доставить себе удовольствие видеть, как сгорит женщина.
— Негодяй! — вскрикнули одновременно Комарго, Сале и Госсен.
— И она сгорела?
— Да! Меня позвали к ней, когда она умирала, — сказал аббат.
— И такие преступления совершает принц крови! — возмутилась Дюмениль.
— Потомок великого Конде, — прибавила Кинон, — брата герцога Бурбона!
— В ту самую ночь, когда граф совершил варварский поступок, — сказал Ришелье, — его нашли связанным и погруженным до подбородка в яму, наполненную нечистотами. Рядом стояла его карета, опрокинутая набок, без лошадей, а кучер и два лакея были связаны. Никто так и не узнал, кто опозорил графа.
— Однако он дешево отделался: только принял после происшествия ванну, — сказал аббат де Берни.
— Из крови? — спросила Кинон.
— Да. Чтобы поправить свое здоровье, он принимает ванны из крови быков.
— Говорят и худшее, — заметил Таванн.
Креки осмотрелся вокруг, не подслушивает ли какой-нибудь нескромный лакей, потом, понизив голос, сказал:
— Говорят, что эти ванны, которые он принимает в последнюю пятницу каждого месяца, состоят на три четверти из бычьей крови и на четверть — из человеческой.
— Если бы король это знал!
— Но он пока не знает, никто не осмеливается ему рассказать.
— Скажите мне, месье де Таванн, почему вы решили, что ваш друг, Петушиный Рыцарь, — враг графа де Шароле?
— Почему… не знаю, — ответил виконт, — но это легко доказать. В прошлом году каждый раз, когда граф позволял себе проделать что-то гадкое — стрелять в прохожих, вырывать волосы у лакеев, мучить женщин, которых любит, — на дверях его особняка ночью появлялась афиша с такими простыми словами: «Шароле — подлец», и подпись: «Петушиный Рыцарь».
Вы догадываетесь, что афиши эти висят недолго. Граф никак не может застать врасплох виновного, хотя и отдал распоряжение, но…
Жалобный крик, вдруг раздавшийся на улице, остановил слова на губах виконта.
— Похоже, зовут на помощь, — сказал маркиз де Креки, вставая.
— Кто-то стонет, — добавила Комарго.
Она поспешно встала, все гости последовали ее примеру. Князь де Ликсен тут же открыл окно.
— Ничего не видно! — сказал он.
— И не слышно ни звука! — прибавил герцог де Бриссак.
— Нам показалось, — сказал герцог де Бриссак.
— Я, кажется, слышу, — тихо прошептала Кинон, — кто-то стонет.
— Надо пойти посмотреть, — сказал Таванн.
— Нет-нет! Подождите! — вскрикнула Комарго. — Я пошлю людей, пусть они нам посветят. Ты идешь, Креки?
— И я пойду с вами, — сказал князь де Ликсен.
Таванн шел впереди. Вдруг он ускорил шаги.
— Идите скорее! — позвал он.
Виконт уже дошел до улицы Тампль. Друзья присоединились к нему, подбежали и лакеи.
— Они остановились напротив особняка Субиз, — сказал аббат всматриваясь вдаль, — и окружили кого-то или что-то…
— Теперь поднимают тело, — сказал Ришелье, — и возвращаются.
— Креки бежит!
Все высунулись из окна на улицу.
— Там женщина! Несчастная ранена, — крикнул снизу де Креки, — она без чувств.
— Скорее! Скорее несите ее сюда! — вскрикнула Комарго и кинулась в людскую распорядиться.
Таванн поднялся на лестницу. Он нес на руках небольшого роста женщину в одежде зажиточной мещанки. Лицо ее казалось невероятно бледным, глаза были закрыты, а длинные темно-каштановые волосы почти касались ступеней лестницы. Корсаж платья был разорван, и кровь струилась из широкой раны, видневшейся с левой стороны груди. Руки, платье и лицо женщины были перепачканы кровью.
Таванн вошел со своей ношей в будуар, обитый розовой шелковой материей, и положил раненую на диван. Все дамы тут же окружили ее.
— Боже мой, — вскрикнула Кинон, сложив руки, — да это Сабина, дочь парикмахера Дажé.
— Я пошлю за доктором Кене, — сказал герцог де Ришелье.
Мужчины перешли в гостиную.
— Что все это значит? — спросил де Бриссак.
— Дочь Дажé, придворного парикмахера, ранена на улице Тампль! — произнес Креки.
— Дажé живет на улице Сент-Оноре, — заметил Ликсен.
— Но кто сопровождал девушку?
— Без сомнения, она была одна, — сказал Таванн.
— Как она лежала, когда вы ее нашли? — спросил Ришелье.
— Когда я ее увидел, — ответил Таванн, — она лежала вблизи особняка Субиз и слабо хрипела.
— Следы на снегу не говорили о продолжительной борьбе? — спросил аббат де Берни.
— Следов там не было.
— Значит, ее поразили вероломно и убийца убежал.
— Если только она сама себя не ранила, — предположил Креки.
— Тогда мы нашли бы оружие, — возразил Таванн, — а там не было ничего.
Госсен вошла в столовую.
— Ну, как она? — спросил Ришелье.
— Бедняжка начинает приходить в себя.
— Вы рассмотрели ее одежду? Ее ограбили?
