Наконец, как-то раз она глубоко вздохнула; судорожные движения ее спящего тела показали, что она чем-то встревожена. Ее возбуждение росло и сопровождалось невнятными стонами. Одна из ее подруг, вспомнив советы врача, пыталась ее успокоить, напевая вполголоса нежную песню, которую особенно любила Аннета. Возможно, что эта песня каким-то образом имела отношение к ее собственным переживаниям; ведь у каждой любящей девушки есть песня, связанная со сладостными или горестными воспоминаниями.
Она пела, и возбуждение Аннеты проходило. На ее щеках заиграл слабый румянец; на ресницах проступили набежавшие слезы и затем, скользнув вниз, потекли по бледным щекам. По окончании песни она открыла глаза и обвела взглядом комнату, точно проснулась в незнакомом для нее месте.
«Ах, Эжен, – сказала она, – у меня такое ощущение, будто я видела ужасные сны. Что случилось, что со мной было?»
Эти вопросы поставили Эжена в затруднительное положение; прежде чем он успел придумать ответ, вошел врач, находившийся в соседней комнате. Она взяла его за руку, посмотрела ему в лицо и задала тот же вопрос. Он хотел отвлечь ее внимание каким-нибудь неопределенным ответом. «Нет, нет, – вскричала она, – я знаю, я была больна, я видела странные сны. Я считала, что Эжен уехал, отправился за море и… утонул. Но ведь он все-таки побывал на море, – добавила она, так как на нее нахлынули воспоминания, – он действительно попал в кораблекрушение, и мы были очень несчастны; в одно солнечное утро он вернулся домой, и я теперь поняла, – продолжала она, прижимая руку ко лбу, – я поняла, что у меня здесь был ужаснейший беспорядок… Но я начинаю припоминать… Это все миновало, Эжен с нами, его мать снова счастлива, мы никогда, никогда больше не расстанемся, не так ли, Эжен?» Обессилев, она откинулась в свое кресло; по ее щекам текли обильные слезы. Вокруг нее столпились подруги; никто не знал, что следует делать при этом внезапном просветлении разума. Ее возлюбленный громко рыдал. Она снова открыла глаза и взглянула на него с выражением нежной признательности. «Вы все так добры», – произнесла она едва слышным голосом.
Врач отвел отца в сторону. «Ваша дочь выздоровела, – сказал он, – она понимает, что перенесла умственное расстройство. Она сознает прошлое и сознательно относится к настоящему. Нам остается позаботиться о том, чтобы создать впредь до восстановления ее сил соответствующие условия».
«Они повенчались, – продолжал священник, – совсем недавно; молодые были здесь в прошлый праздник, в дни своего медового месяца; когда они танцевали среди деревьев, не было более прелестной и счастливой четы. Молодой человек, его жена и мать живут на прекрасной ферме в Пон лʼЭвен, а эта модель корабля, вон там, на ней гирлянда белых цветов – это дар Аннеты, принесенный богоматери, внявшей ее молитвам и в час опасности спасшей ее возлюбленного».
Нижеследующие происшествия были рассказаны тем самым нервным джентльменом, который поведал мне романтическую повесть о Полном джентльмене, опубликованную в «Брейсбридж-Холле». Достойно удивления – а ведь столько раз я заверял, что повесть была мне рассказана и даже описана тем самым лицом, которое ее рассказало! – что ее сочли истинным происшествием, случившемся лично со мною. Ныне я снова заявляю, что ничего похожего со мной не случалось. Я не принял бы этого к сердцу, не намекни автор «Веверлея» в предисловии к своему роману «Певерил из Пиккестля», что он сам тоже – полный джентльмен. С той поры ко мне посыпались бесчисленные запросы и письма как от мужчин, так – в особенности – и от дам, жаждавших узнать подробнее, как я увидел Великого Неизвестного и что именно я увидел.
Все это чрезвычайно мучительно. Я уподобился человеку, которого поздравляют с самым крупным выигрышем в лотерее, тогда как в действительности ему досталась пустышка; ведь я, как и все, страстно желал бы проникнуть в тайну этого необыкновенного существа, голос которого звучит в любом уголке мира, а между тем ни одна живая душа не в силах ответить, от кого он исходит.
Мой друг, нервный джентльмен, живущий уединенно и скромно, в равной мере жалуется на то, что соседи считают его счастливейшим человеком на свете, а это ему в высшей степени надоело. Больше того: в двух или трех провинциальных городках он приобрел весьма значительную известность, и его неоднократно приглашали в общество синих чулков только на том основании, что «он тот самый джентльмен, которому довелось взглянуть на автора "Веверлея"».
