– Джентльмены, – сказал он, – мне очень прискорбно, что я принужден помешать вашему веселью, но вы достаточно посмеялись, и шутки по поводу комнаты с привидениями должны быть исчерпаны. Я обязан вступиться за своего гостя. Я обязан не только отвести от него ваши насмешки, но и примирить его с самим собою, ибо подозреваю, что ему немного не по себе, и, кроме того, мне необходимо попросить у него прощения за то, что он подвергся своеобразному эксперименту. Да, джентльмены, в комнате, отведенной нашему другу, действительно, происходит нечто странное и необъяснимое: у меня в доме есть портрет, обладающий таинственной силой, и с этим портретом связана одна в высшей степени любопытная история. В силу целого ряда обстоятельств этот портрет представляет в моих глазах известную ценность, и хотя на меня неоднократно находило искушение его уничтожить, ибо он порождает странные и неприятные ощущения у каждого, кто его видит, я все же не мог заставить себя принести эту жертву. Я сам не люблю смотреть на этот портрет; его боятся также все мои слуги. Я отправил его поэтому в отдаленную, почти всегда пустующую комнату и велел бы занавесить его на ночь, если бы не наша беседа и не насмешливые разговоры по поводу комнаты с привидениями, побудившие меня оставить его на обычном месте, с целью выяснить, произведет ли он какое-нибудь впечатление на человека нового, незнакомого с его историей.
Слова баронета изменили общее направление мыслей. Всем не терпелось выслушать историю таинственного портрета; я проникся к ней таким интересом, что позабыл обидеться на эксперимент, которому радушный хозяин подверг мои нервы, и присоединил свой голос к голосам тех, кто просил баронета поведать нам эту историю. Так как утро было бурное и ненастное и о том, чтобы выйти наружу, не могло быть и речи, наш хозяин обрадовался возможности чем-нибудь поразвлечь общество. Итак, придвинув свое кресло к камину, он начал.
– Много лет назад – я был тогда молодым человеком и только что вышел из Оксфорда – мои родители послали меня для завершения образования в довольно продолжительное путешествие. Я полагаю, что их старания привить мне житейскую мудрость окончились неудачно. Итак, они отправили меня повидать свет и людей, надеясь, что я наберусь мудрости естественным путем. В конце концов, видимо, по этой именно причине девять десятых наших молодых людей посылаются за границу. Странствуя таким образом, я на несколько дней остановился в Венеции. Романтический дух этого города привел меня в восхищение; меня захватила атмосфера приключений и любви, царившая в этом мире гондол и масок; меня пленяли сверкающие томные глазки, из-под вуали игравшие моим сердцем, и я убедил себя, будто задерживаюсь в Венеции ради изучения ее жителей и их нравов, в чем, в конце концов, мне удалось убедить и моих друзей, а это было мне на руку.
Я всегда испытывал склонность к людям со странностями в характере и поведении; мое воображение было до такой степени полно романтическими образами Италии, что я неизменно пребывал в ожидании каких-то необычайных событий. В этом городе – городе-сирене, городе-русалке – решительно все отвечало подобному настроению духа. Я поселился на
