Я довольно часто посещал кафе под аркадами обширной площади Св. Марка. Тут в теплые летние ночи, когда всякий итальянец живет вне дома до самого утра, я нередко подолгу просиживал за мороженым. Сидя здесь как-то вечером я обратил внимание на группу итальянцев, расположившихся за столиком на противоположном конце зала. Их беседа лилась весело, непринужденно и отличалась свойственной итальянцам пылкостью и оживленной жестикуляцией. Среди них находился, впрочем, молодой человек, который, казалось, не принимал участия и не находил удовольствия в общей беседе, хотя и силился вникнуть в ее содержание. Он был высок, строен и обладал чрезвычайно располагающей к себе наружностью. Лицо было красивое, тонкое, но изможденное и свидетельствовало о душевной усталости. Копна черных блестящих вьющихся волос создавала контраст с крайней бледностью лица. Лоб его был отмечен печатью страдания; заботы избороздили его лицо глубокими морщинами (заботы, а не возраст, так как было очевидно, что он совсем молод). Его взгляд был выразителен и полон огня, но дик и изменчив. Незнакомца, казалось, мучили странные фантазии или страхи. Несмотря на усилия сосредоточиться на беседе друзей, он время от времени, как я заметил, медленно поворачивал голову, бросал через плечо стремительный взгляд и затем резким движением придавал голове ее прежнее положение, точно взгляд, его натыкался на нечто ужасное. Это повторялось приблизительно через минуту, и он, по-видимому, едва успевши оправиться от одного потрясения, начинал готовиться к встрече с другим.
Пробыв некоторое время в кафе, компания, о которой я только что говорил, уплатила по счету и удалилась. Молодой человек покинул зал последним; я заметил, что уже в дверях он еще раз оглянулся. Я не мог побороть своего влечения, встал и последовал за ним – я был в том возрасте, когда в нас легко воспламеняется романтическое чувство любопытства. Громко разговаривая и смеясь, итальянцы медленно шли под аркадами. Пересекая Пьяцетту, молодые люди остановились посреди площади, чтобы полюбоваться чудесной картиной. Была одна из тех лунных ночей, которые так ярки и так чудесны под ясным небом Италии. Лунные лучи заливали потоками света стройную колокольню св. Марка, роскошный фасад и вздымающиеся ввысь главы собора. Компания восторженно выражала свое восхищение. Я не отрывал глаз от незнакомца. Он один, казалось, был рассеян и углублен в свои мысли. Я заметил тот же необыкновенный, как бы украдкою брошенный взгляд через плечо, который привлек мое внимание еще в кафе. Компания двинулась дальше; я последовал за ней; они направились через проход, известный под названием Брольо, повернули за угол Дворца Дожей и, сев в гондолу, исчезли во мгле.
Внешность и поведение молодого человека запали мне в душу. В его наружности было нечто, пробудившее во мне исключительный интерес. Через день или два я встретил его в картинной галерее. Было очевидно, что он – знаток, ибо его внимание привлекали лишь наиболее значительные произведения, и несколько замечаний, вырванных у него его спутниками, свидетельствовали о блестящем знании живописи. Его собственный вкус, однако, тяготел к предельно выразительным изображениям чувства. Он влек его к Сальватору Розе, к его самым фантастическим и мрачным картинам и одновременно к Рафаэлю, Тициану и Корреджо, к их нежнейшему изображению женской красоты; когда он смотрел на творения этих художников, глаза его загорались энтузиазмом. Но это было минутным забвением. Снова повторялся тот же опасливый взгляд назад, и он снова резко отдергивал голову, точно его взгляд натыкался на нечто ужасное.
Впоследствии я нередко встречал его в театре, на балах, в концертах, на прогулках в садах Сан-Джорджо, на потешных представлениях на площади Св. Марка, среди купцов и толпы менял на мосту Риальто. Казалось, что он ищет шума и толчеи, веселья и развлечений, но при этом не испытывает никакого интереса ни к торговым делам, ни к окружающей его радости и суете. Всегда тот же задумчивый страдающий вид, та же подавленность и отчужденность, то же странное движение головы и опасливый взгляд через плечо. Я вначале не мог себе уяснить, что это: боязнь ареста или страх, что его убьют. Но зачем тогда находиться на людях, зачем подвергать себя везде и всюду опасности?
Я проникся сильным желанием сблизиться с незнакомцем. Меня притягивала к нему романтическая симпатия, которая так часто влечет молодых людей друг к другу. Снедающая его печаль придавала ему в моих глазах особое очарование, возраставшее, без сомнения, еще больше, благодаря трогательному выражению его лица и мужскому обаянию, ибо мужская красота способна производить впечатление не только на женщин, но и на мужчин. Я, как истый англичанин, был робок и неловок в обращении, но, поборов в себе этот недостаток, благодаря частым встречам в кафе, мало-помалу, навязался ему в знакомые. Он не противился. Он искал, по-видимому, общества и был готов на все, лишь бы не пребывать в одиночестве.
