Можно было бы начать дело объединения не в чрезмерном и невыполнимом масштабе, – сначала объединить монахов и монахинь, живущих в Париже и его ближайших окрестностях, провести вместе несколько дней, молитвенно общаясь и делясь своими практическими удачами и неудачами, координируя свои планы и т. д. После этого возможно письменное общение с теми, кто далеко, установление единомыслия и единодушия с ними. И, наконец, если Господь поможет этому начинанию, можно было бы, рассчитывая на будущий епархиальный съезд, предварить его или продлить чисто монашеским двухдневным съездом.
Таковы пути к объединению в единое монашество. Но, помимо их, возможны и более частные проявления того же объединения, возможно думать о каком-то летнем монастыре, доме отдыха для монахов, где они могли бы собирать свои духовные силы и подкрепляться физически. Но это уже подробности.
Никак не могу чувствовать себя компетентной писать о монашестве по существу. Не это беру я своей темой. Мне хотелось бы только поделиться тем новым, перед чем монашество сейчас стоит, что для него неизбежно и вместе с тем, может быть, очень мало сознается светскими людьми.
Часто можно слышать словосочетание «новое монашество». Одни вкладывают в это словосочетание положительный смысл – давно, мол, пора. Другие считают, что «новое монашество» чуть что не значит «никакое монашество» и что тут таится соблазн и ложь. А вместе с тем я думаю, что и при таком отрицательном отношении все понимают, что новое монашество – нечто реально существующее.
В этом понятии в первую очередь мне хочется разобраться. «Новое»… Можно выдумать новое. Жизнь та же, ничего не изменилось, старые потребности не изжиты – человек же выдумывает новое, скучает в утвердившихся традициях, пытается их изменить и нарушить. Даже в этом, по существу, нет ничего соблазнительного, потому что просто эти понятия обречены на неудачу. Нет спроса, и предложение никому не нужно. Самые коренные, безнадежные неудачники именно идут по этому пути. Но есть иное возникновение «нового».
Существовала, например, древняя традиция, основанная на евангельском тексте, – стоять в церкви на Вербной всенощной с пальмовыми листьями и ветвями вай. Византия блюла эту традицию, и блюсти ее было не трудно, потому что легко было найти эти пальмовые листья. Но представьте себе московскую или даже киевскую всенощную на Вербную субботу. Откуда пальмы раздобыть? Неизбежна измена традиции. Начинают ломать вербные прутья. Наверное, сначала с осторожностью и с боязнью соблазнить кого-то – тут ведь даже прямое уклонение от евангельского текста. А потом от соблазна ничего не осталось, новшество стало традицией, да такой, что, наверное, многие соблазнились бы, если бы вместо верб им предложили еловые ветви или березовые. Наверное, и сейчас в Африке, где легко добывать пальмовые листья, есть люди, думающие: «Как же это так? Вербное воскресенье и без вербы?» Так же, вероятно, византийская сушеная фига и маслины в Великий пост оказались вытесненными на Русском Севере кислой капустой. Ни в одном греческом уставе об этой кислой капусте и помину нет – а представьте себе русскую великопостную традицию без нее! Это все мелочи быта, можно сказать. Пусть мелочи – на них только легче показать самое существо дела, потому что то же самое происходит и в серьезных вещах.
Есть, таким образом, новое, не выдуманное досужим человеческим умом, а с неизбежностью вытекающее из условий жизни. Всякое бережение старого в таком случае или является невозможным (пальмовые ветви на севере), или же не соответствует самому духу старой традиции: если в Константинополе самое простое питание – маслины, а потому они показаны в пост, то опять-таки в Москве настаивать на маслинах не значит настаивать на самой простой пище: тут маслины нечто редкое, изысканное. Простое же будет капуста. И только показав на таких незначительных примерах, как может зарождаться новое, надо анализировать, чтó мы понимаем под новым современным монашеством. Не монашество, а монашеский быт, только, несомненно, давно, может быть более века, переживает кризис. В допетровской Руси, во времена преподобного Сергия, во времена Иосифа Волоцкого и Нила Сорского, при всех разнообразных проявлениях монашеского творчества, было все же совершенно ясно, что жизнь предъявит к этому творчеству очень определенные требования. На спрос шло и предложение. Монастырские школы, монастыри-колонизаторы, монастыри-хозяйства, монастыри-издательства, монастыри – центры просвещения и культурной жизни, а часто – монастыри-крепости, – все это была верная, прочная и неизменная рама для таящейся в них святости. Культурно-хозяйственные традиции монастырей – это то, что не может быть оспариваемо. Это просто исторический факт. С петровским обмирщвлением жизни изменился спрос, изменилось и предложение.
