Характерный пример: в России, где в последнее время Радуница стараниями Московской церкви распространяется как якобы «православный обряд», в Хакасии или в Рязанской области она — совсем иной праздник, чем в Беларуси. Там никому в голову не приходит кормить мертвых, катать по могиле яйца, лить на могилу вино или пиво. Там это просто день памяти по усопшим, когда люди приезжают на кладбище их помянуть и подправить могилку (а муниципальные власти обеспечивают мероприятие предоставлением бесплатных автобусов). Но это никакая не Радуница, и для такого праздника не требуется увязка с Пасхой, ибо в России никто не возит мертвым пасхальные яйца, чтобы катать их на могиле. Там вообще не понимают — зачем их по могиле катать?
Настоящая Радуница наших предков — западных балтов, имела вовсе не символическое значение кормления усопших. Пищу и питье не ставили возле могилы, как бы в знак того, что «мы отдаем». Это символически делают, когда усопшему ставят возле могилы стакан водки с ломтиком хлеба. В нашем случае это вовсе не символ, а именно акт питания мертвых: питье (вино, мед, водку, пиво) не ставят возле могилы, а льют на могилу — чтобы через землю оно дошло к покойнику. Пищу не ставят возле могилы, а «закатывают в нее»: яйца (очищенные от скорлупы ! ), хлеб и прочее сухое следует катать по могиле, втирая и измельчая, чтобы могильная земля впитала в себя эти продукты, смешалась с крошками.
Таким образом, мы видим, что отмечаемая в России «Радуница» таковой не является — во-первых, там не было самой Радуни как обители душ усопших (святого места для нас, западных балтов), вовторых, там не кормят усопших.«Святыя радзіцелі, хадзіце да нас хлеб-соль есці !»… Мы на Радуницу не только кормим усопших, но и едим вместе с ними, показывая сохранение семейной любви. В этом очередной парадокс: обычай, некогда появившийся из страхов перед «возвращением мертвых», впитал одновременно и языческую мысль о том, что мертвые деды могут нас оберегать (вспомните «Чур меня !»). Здесь мы видим все же более гуманное отношение к предкам, чем обычаи соседей связывать мертвых или ломать им ноги.
Сегодня в сознании народа Радуница воспринимается именно и только как святой праздник памяти по усопшим, понимется как нечто доброе и совсем не мистическое. Эпоха эпидемий вампиризма давным-давно кончилась, 75% населения Беларуси — горожане, а похороненные родственники являются в свои дома крайне редко (являться может призрак коматозника, а с XX века практикуется вскрытие в случае скоропостижной сомнительной «смерти»: врачи этим вскрытием убивают коматозников).
В итоге Радуница среди горожан-беларусов быстро трансформируется в нечто, аналогичное празднованию в России: рациональное сознание не принимает языческих традиций, и кажется неуместным сам обряд. Зачем стелить на могилу скатерть, оставляя часть могилы открытой для «трапезы усопшего», есть возле могилы, поливая открытую от скатерти часть ее питьем и «закатывая» туда продукты. Горожанам это кажется уже дикостью. Понемногу все меняется: на Радуницу многие беларусы приезжают теперь покушать возле могилы, а не кормить предков. В будущем, очевидно, перестанут и кушать: помянут рюмкой водки, подправят могилку — и назад домой. Вот так исчезают древние обряды.
Но мы обсуждаем в этой книге наше прошлое, а не будущее…
Историки давно спорят о том, откуда появилась Литва (что аналогично старому спору о том, откуда появилась Русь). Для меня очевидно — ее истоки в Полабье, в Центральной Европе.
В 1540-е годы некий Михалон Литвин написал адресованный королю Речи Посполитой труд «О нравах татар, литвинов и москвитян» (Michalonis Lituani, «De moribus tartarorum, lituanorum et moschorum»)[17]. Эта книга была издана в Москве в 1994 году в переводе В. И. Матузовой. Она неверно перевела слово «lituanorum», означающее «литвинов», а не «литовцев».
Подобно тому, как московские авторы выводили род Рюрика из Римской империи, так и Михалон Литвин выводил истоки Литвы тоже из Рима. Во-первых, почти все сочинители той эпохи стремились таким способом сделать свою историю более весомой и авторитетной; во-вторых, практически вся Центральная Европа считалась тогда Римской империей, и любой высокородный мигрант оттуда воспринимался не иначе как «наследник Цезаря»[18].
Литвин писал:
