Сосед мистера Эрскина, с маленьким и круглым, сморщенным, точно обезьянья мордочка, лицом, вдруг оживился.
— А математику ты учил?
— Да, сэр. В школе, пять лет.
Человечек метнул в мистера Хиггинса враждебный взгляд, в котором читалось неприкрытое торжества.
— Смышленого ученика для артиллерийского дела сыскать нелегко, мистер Эрскин. Я бы, пожалуй, взял его себе. Судя по тому, как оно всё идет, они нам понадобятся.
— Тогда пускай идет к вам, мистер Таус, — легко согласился мистер Эрскин. — Его ждет карьера бомбардира. Слышал, Джон? Ты отправляешься под начало мистера Тауса, нашего главного бомбардира, и будешь повиноваться ему во всем.
Не успел он договорить, как кругом разнеслись крики, щелканье каблуков военных, берущих под козырек, а через миг на палубе показалась невысокая крепкая фигура.
— Капитан. Это капитан Баннерман.
С первого взгляда казалось совершенно непостижимым, как такой нелепый и смешной с виду коротышка способен вызывать уважение, которое Джон читал на всех лицах вокруг себя. Хотя щеки и подбородок капитана Баннермана были чисто выбриты, из ушей и ноздрей торчали клочки волос, а черные густые брови ощетинились, точно два сердитых ежа. Однако все, кроме рекрутов, торопливо выпрямились по стойке «смирно» и отдали честь.
Глаза капитана пробежали по жалкой кучке новобранцев перед ним, и челюсти заходили ходуном, как будто зрелище это ему весьма не понравилось. Однако в глазах презрения не было. Джону показалось даже, будто в них отразилась жалость.
Капитан Баннерман на миг остановился, дожидаясь, пока все смолкнут, а потом поднялся на первую ступеньку трапа позади себя и прокашлялся.
— Знаю, — начал он, — большинство из вас завербовано на службу Его величеству совсем недавно, причем против своей воли. И сегодня вам очень грустно. — Голос у него оказался зычный и хорошо поставленный. Кое-кто из новобранцев горестно застонал и закивал головой. — Но вас, парни, привели сюда ради благородного дела. Французы уже у самых наших дверей. Бонапарт огнем и мечом пронесся по всей Европе. И если не дать ему укорот, его солдаты скоро уже будут маршировать по улицам милых нам городов и деревень, поджигая, грабя и насилуя.
Голос капитана раскатывался кругом, а глаза на миг остановились на Джоне — и мальчик прочел в этих глазах такой яростный энтузиазм, что по всему телу у него невольно пробежала дрожь ответного жара.
— И хотя сегодня вы, скорее всего, проклинаете судьбу, что привела вас сюда, завтра благословите ее, ибо уже сейчас вы — все до единого — члены команды военного корабля, вы присоединились к экипажу корабля Его величества «Бесстрашного», лучшего корабля в лучшем на свете флоте, ветерана Трафальгарской битвы, удостоенного похвалы самого Нельсона. С вами здесь будут обходиться великодушно и щедро. Вы научитесь быть настоящими моряками, бесстрашными в битве и в труде, а когда великая война закончится, вы сможете покинуть судно и возвратиться к вашим семьям, зная, что спасли их от ужасной участи и послужили отечеству, как верные и преданные сыны. Мистер Эрскин, продолжайте распределение.
Когда Джон трусил по пятам за мистером Таусом, главным бомбардиром, к своему новому месту назначения, разгул на нижней палубе лишь усилился. Мистер Таус, миниатюрный и шустрый, двигался легко и проворно, точно кошка. Пару раз за дорогу он обернулся проверить, не отстал ли Джон, и всякий раз награждал мальчика ободряющей улыбкой, от которой его и так морщинистое лицо морщилось еще сильнее.
Переступая через тела упившихся вдрызг моряков, уворачиваясь от столкновения с лихо отплясывающими женщинами и подныривая под низкие балки, мистер Таус наконец достиг занавеса из парусины, что отделял нижнюю оружейную палубу от тесного закутка на корме судна. Подняв полог занавеса, мистер Таус шагнул внутрь, а Джон за ним.
Лишь самые скудные лучи солнца проникали через кормовые орудийные порты. Дула двух огромных пушек грозно указывали в море. Оставшееся небольшое пространство было загромождено ящиками и решетками, коробками и сундуками. С низкой балки свисала тусклая лампа, и в ее тусклом свете Джон различил обращенные к нему лица четырех мальчиков. Четыре пары глаз с любопытством разглядывали его с ног до головы.
— Джон! — воскликнул Том Тодд, вскакивая с сундучка, на котором сидел. — Будешь столоваться с нами?
— Столоваться? Как это? — удивленно переспросил Джон.
Невысокий тощий парнишка, близкопосаженные глаза которого рассматривали Джона без тени дружелюбия, насмешливо протянул:
— Маленький джентльмен! Сухопутная крыса! И претупая. Я бы за такого, как он, много не дал.
