«Кит! Нет, не Кит, Катрин. Где она? Это она принесла его сюда?»
Но на такие мысленные усилия Джон был сейчас не способен и снова принялся рассеянно блуждать взглядом по комнате. Несмотря на закрытые ставни, здесь было довольно светло. А сама комната, хотя некогда, безусловно, великолепная, казалась изрядно запущенной. В дальнем углу виднелся большой камин, на полке над ним было выгравировано что-то вроде герба. Над каминной полкой, до самого потолка, тянулось огромное зеркало в затейливой золоченой раме. Правда, стекло раскололось, и от черной дыры прямо посредине расходилась сеть трещин.
Мебели в комнате практически не было, если не считать кровати, на которой лежал Джон, да и та при ближайшем рассмотрении оказалась просто-напросто брошенным на пол матрасом. Рядом стояло кресло со сломанной спинкой, а у ближайшего окна виднелся стол, накрытый куском белой ткани, и еще одно кресло.
Стены были кое-где обиты панелями — резными и с позолотой. Однако в других местах, и таких мест было значительно больше, обшивку сорвали, так что зияли голые кирпичные стены. Но потолок! О, этот бесподобный потолок! Раскрашенный под небо, а посреди этого неба на облачке сидела прекрасная женщина, то ли богиня, то ли королева, а вокруг водили хороводы маленькие голенькие херувимчики. Джон так долго рассматривал эту женщину, что в какой-то момент ему показалось, что вся картина вдруг принялась вращаться и унеслась куда-то вдаль, причем херувимчики порхали, точно стайка толстеньких птичек.
Отчего здесь так тихо? Неужели он совершенно один в этом большом доме? Единственными звуками, доносящимися до раненого, были щебет скворца за окном да воронье карканье в отдалении. Значит, он где-то в деревне, а не в большом городе. И чаек не слышно. Значит, вдали от моря.
«Да я же во Франции! — вспомнил вдруг Джон в мгновенном приступе тревоги. — „Бесстрашный“! Надо вернуться на побережье и придумать способ, как бы попасть на корабль!»
Он попытался сесть и откинул накрывавшую его простыню. Но бок запульсировал тупой тяжелой болью, а голова закружилась. Джон сдался и лег обратно.
Сквозь боль он начал натягивать на себя простыню, и в этот момент услышал скрип отворяющейся двери.
— Кто здесь? — слабым голосом спросил мальчик.
В ответ раздался тихий вскрик. Перед Джоном возникла какая-то девушка, совсем еще юная, тоненькая и гибкая, в светлом платье. Бегом кинувшись к матрасу, она остановилась совсем рядом с Джоном, глядя на него сверху вниз. Свет бил ей в спину.
— Джон! Ты заговорил, просто не верится!
— Кит, это ты?
Джон остолбенело глядел на нее. Он не успел привыкнуть к тому, что она носит девчоночье платье. Уже не то, белое, залитое кровью, а другое — теперь Джон смог рассмотреть его получше — бледно-голубое, с высокой талией и узорным воротником. Темные волосы, которые она на корабле собирала в моряцкую косичку, теперь были уложены пышной короной, так что на плечи спадала лишь пара выбившихся из прически локонов.
Кит подошла к столу за чашкой, и Джон наконец увидел ее лицо. Странно знакомое, однако совершенно иное, чем прежде. Он глядел на нее, точно впервые увидел этот маленький острый подбородок, длинный точеный нос, темные омуты глаз.
— Какая ты красивая, — пробормотал он.
Но испытывал он скорее досаду, чем восхищение. Кит, друг и товарищ по оружию, исчез, а эта новая Катрин казалась далекой и чужой. И тут его вдруг пронзила жуткая мысль: не сказал ли он этого вслух? В полном смущении мальчик закрыл глаза.
— Только не засыпай пока! — Пальцы Катрин коснулись его лба. — Неужели жар и правда спал?
— Не знаю? А у меня был жар?
Девушка засмеялась:
— Был ли у тебя жар? Да ты столько времени пролежал при смерти! Дней десять, не меньше. Я уж и со счета сбилась. Мы отчаялись и уже не верили, что ты не умрешь.
На один ужасный миг Джон испугался, что она сейчас заплачет.
— Кто — мы? — спросил он.
— Я и Бетси. И Жан-Батист.
— Бетси? — Джон рылся в памяти, пытаясь вспомнить это имя.
— Моя нянюшка. Я же тебе про нее рассказывала. Она всё это время за тобой ухаживала. Вынула пулю. Она любого врача за пояс заткнет. Знает все травы. А как больных выхаживает! Без нее ты бы уже сто раз умер. Она сидела возле тебя все ночи напролет. Сейчас она внизу, с Жаном-Батистом, готовит тебе похлебку.
— С кем?
— Жаном-Батистом. Это наш старый конюх. Когда всё семейство разъехалось, его оставили тут сторожить. Он немного… немного… ну, в общем — пьет, но очень верный. Когда приходили жандармы, он был великолепен.
Джон еле осознавал, что она говорит, но слово «жандармы» мгновенно привлекло его внимание.
— Какие еще жандармы?
