Вестэль помнил, как нелегко давались его другу детства многие вещи. Например, раньше Адальберт почти всегда пережаривал тосты, совершенно не умел готовить кофе и часто не мог разбудить молодого господина по утрам. Однако он не сдавался. Переведя гору хлеба и кофейных зерен, ожесточив свое сердце ради благополучия маркиза, Ольфсгайнер добился в своем деле блестящих результатов, и к последним двум классам лицея многие соученики Вестэля с завистью смотрели, как идеально одетый камердинер подает ему ароматный обеденный чай со свежеиспеченным имбирным печеньем.
Однако сам Вестэль ценил в Адальберте не только его выучку и профессионализм. Ольфсгайнер был быстр, ловок, понятлив и надежен, как скала. Юный маркиз всегда был спокоен, когда чувствовал его молчаливую поддержку. Как и сейчас, например.
Впереди показался свет. До этого Вестэль шел по коридору наощупь. На вечеринку с друзьями ему пришлось собираться без помощи камердинера, что повлекло за собой ряд мелких неприятностей, связанных с одеждой, а о том, что нужно взять с собой светильник, будущий следователь просто забыл. Вспомнил он об этом только, когда за ним захлопнулась скрытая дверь, ведущая в тайные переходы особняка. Подумав о том, что прекрасно помнит схему коридоров, в которых всегда любил прятаться во время детских игр, а потому прекрасно доберется до пункта назначения и без света, он решил не возвращаться за лампой.
По путеводным отблескам магических светильников Вестэль понял, что достиг своего самого любимого места в тайных закоулках особняка. Когда-то это был кабинет его отца, а ныне помещение принадлежало дяде Северину. Шестиугольная комната, тяжелая двустворчатая дверь из красного дерева, четыре стеллажа книг, тянущихся от пола до потолка, одно окно, письменный стол, столик поменьше, мягкие кресла на изогнутых ножках и россыпь мелких светящихся шариков, парящих в воздухе — все это было оформлено в различных коричневых оттенках от самого темного до самого светлого. Витающая в комнате атмосфера уюта настраивала людей, находящихся там, на длительные беседы, бурные интеллигентные дебаты и обсуждения прочитанных книг. В детстве Вестэль любил забираться в одно из кресел и наблюдать за работой отца, для которого сидеть целый день за столом было адской мукой. Поэтому родитель при виде своего чада часто не выдерживал и, мысленно убеждая себя, что ребенок превыше всего, в том числе и работы, сбегал из кабинета ради игры с сыном. Воспоминания эти Вестэль сохранил в глубине своего сердца и пытался лишний раз не тревожить их. Потому что до сих пор было больно понимать, что вернуть время назад невозможно.
Однако рабочий кабинет дяди юноша любил не только из-за детских воспоминаний. Когда-то это было его любимое место для подслушивания. Маг-артефактор, зачаровывающий особняк, являлся настоящим гением в своем деле. Как уже упоминалось, книжных стеллажей в комнате был четыре, но лишь один из них являлся необходимым элементом интерьера: он успешно скрывал отсутствие стены. Зачарованная полка была абсолютно невидима из тайного коридора, и потому Вестэль мог наблюдать за кабинетом и всем тем, что в нем происходит, как бы со стороны, чем он неоднократно и пользовался на каникулах, проведенных в столичном особняке. Однако герцог Вельф во время кратких приездов своего племянника всегда откладывал серьезные дела на потом, и юноше не удавалось увидеть что-то по-настоящему интересное. Постепенно любопытство маркиза к делам родственника угасало. А когда оно угасло окончательно, то Вестэль незаметно для самого себя стал игнорировать все, что было связано с работой его дяди. Но легкая дымка на границе двух пространств, через которую из кабинета пробивался нежно-персиковый свет магических лампад, по-прежнему завораживала его.
— …посягнул на мою нишу! Он виновен! Я требую наказания! — раздался хрипловатый бас мистера Джонса.
— Нигде не написано, что она твоя! — спокойно возразил ему мистер Блум. — Это всего лишь вопрос возможностей. Если я могу провозить товар и получать прибыль, то почему я не должен этого делать? Кто мне запретит?
— Я! — взревел Джонс, грохнув по маленькому столику своим пудовым кулаком. — Я занимаюсь этим делом вот уже двадцать лет, и не потерплю конкуренции от молокососа, изображающего из себя аристократа! Напялил на себя шмотки подороже и решил, что все можно? Человеком себя возомнил? Да твои родителями были такой же грязью под ногами имперских граждан, как и ты!..
Тут уже взорвался мистер Блум. Он молниеносно вскочил со своего места и, схватив противника за лацкан костюма, приблизил к его лицу свое и, брызжа слюной, прошипел:
— Тебе ли говорить о моих родителях Оберон? Кто твой отец, Оберон? Твоя мамаша не сказала, кто из трущобной швали заглянул в ее бордель и дал тебе право на существование?
— Спокойно, спокойно, господа! — проблеял мистер Эванс, пытаясь разнять мужчин, чьи лица стали напоминать восковые маски. — Не деритесь… только не здесь…
