– Твоя мать не захотела ехать со мной из Москвы. То у нее сдача отчета, то новый проект подвернулся. А ты ведь знаешь, насколько важным для меня было это назначение. Меня послали в «Камчатрыбпром» поднять уловы, найти новые районы и новые объекты промысла. Знаешь, сколько тут работы? Сейчас мы полностью перестраиваем структуру, отправляем суда к Ванкуверу, Алеутским и Гавайским островам!
– К чему ты это мне говоришь? Ты многого достиг и, значит, должен вести себя еще достойнее, чем раньше! Чтобы с тебя сотрудники могли брать пример!
– Я говорю это не для хвастовства, дочка. А эти лозунги про то, что нужно кому-то подавать пример, для тех, кто сам жить не умеет!
Отец перестал ходить перед ней по коридору и ушел на кухню. Чиркнула спичка, прошуршал газ под чайником. Зоя нехотя сдала позиции в коридоре и села в угол уютной кухни.
Она ожидала увидеть отца постаревшим от работы в тяжелых условиях, а все вышло наоборот. Он приосанился, сделал свежую стрижку, одет хорошо. А глаза – горели. Она вообще не помнила его таким бодрым, помолодевшим.
От всего в квартире ее воротило, все казалось пошлым. Как жилье Эллочки-людоедки в «Двенадцати стульях». Намытый до блеска старый линолеум, пышный букет таволги на столе, закатанные огурцы, запах ухи и чеснока. В их московской квартире ничего подобного не было. Мама – научный сотрудник, не интересовалась бытом, а их с папой частенько приезжала подкармливать бабушка – папина мама. И у Зои в голове накрепко засело: чистота, закрутки и полный стол еды – признак простого дома, рабочих или крестьян. Тот, кто занимается наукой, кто двигает страну вперед, не растрачивает силу на быт. Еще пару лет назад отец так подшучивал над их соседями, постоянно занятыми беготней по магазинам, охотой за дефицитом, местами в очереди. Не то чтобы в их семье как-то свысока относились к рабочим профессиям, но уж точно не разделяли идеалы людей-добытчиков.
– Я рассказываю тебе о своей жизни. А она тут не сахар. Это в Москве я был теоретиком. А здесь отвечаю за десятки судов, за сотни людей. Каждый день приходится принимать сложные решения и отвечать за них головой, держать доклад перед самим Леонидом Ильичом. А сейчас мы срываем пятилетку… Вылов ниже плана…
– И тебе захотелось горячего борща и понимающую женщину рядом, под боком? – Как ее отец мог опуститься до такой пошлости – занавесочки с вышивкой, штопаная одежда и харчи? Таким язвительным тоном она еще ни разу с ним не разговаривала.
– Во-первых, я не обязан перед тобой отчитываться. – Родной голос стал суше. – Я не один раз просил твою мать хотя бы навестить меня. Я ей даже намекал, что мне тяжело одному, но я не хочу уходить к другой женщине. Она прекрасно поняла меня и ответила отказом. Я вообще не понимаю, почему она пустила тебя ко мне, не позвонив или не выслав телеграмму.
Зоя вспомнила, как мама странно вела себя с ней перед отъездом. Тогда она решила, что мама злилась на отца, который не стал переводиться обратно в столицу после года службы на Камчатке. Но теперь понимала, что это мама, возможно, и подкинула ей идею слетать к отцу. Чего она хотела? Чтобы Зоя помогла вернуть его в семью?
– Это неправильно! Ты должен…
– Ты прямая, как весло. И так же прямо понимаешь жизнь! Для тебя все ее течение – либо в одну, либо в другую сторону. Третьего не дано. Ты думаешь, что «правильная», а на деле зашоренная, как лошадь извозчика. Оглянись, ты выбрала служение обществу, а оно меняется. Общество само живое, оно и есть мы с тобой. Ему не нужно самопожертвование.
– Я думаю, мама будет рада, если ты вернешься со мной домой. – Зоя не привыкла сходить с пути, который считала верным. Слова отца не произвели на нее впечатления. Она вспоминала маму, стройную, с высоким пучком, в аккуратном сером костюме, и думала, как ей должно быть тяжело без отца, как много слухов вызвал его отъезд. Они же прекрасно жили.
– Смотрю на тебя и не понимаю, зачем жить каждый день словно в «Как закалялась сталь», мы же не на войне! Сейчас мирное время. И люди не электронные приборы с одной задачей и целью, без чувств… Но я же по лицу вижу – ты даже не способна меня понять! Не способна понять мои чувства, человека во мне!
– Это ты меня не слышишь! Маму же заклюют, если еще не клюют за то, что ты променял ее на… – Отец молча поднял указательный палец, и Зоя не продолжила, не сказала, кем она считает его Лиду. – Ты ответственен перед мамой и коллективом!
– Судить меня надумала?! Да что ты, сопля, знаешь о жизни?! Я за пятьдесят лет устал от лозунгов, хочу прожить свою жизнь, хочу личного счастья без оглядки на одобрение или осуждение какого-то мифического коллектива! Хочу приходить с работы в уют, к человеку, которому важен и нужен. Хочу думать только о себе и своей женщине, а не о том, кто что скажет. А моей Родине вообще наплевать, где висят мои брюки и кто их гладит.
