В то время, когда Морошкин и братья Сковородниковы ставили забор, другие рабочие помогали художникам в Храме Христа Спасителя: укрывали холстом и рогожей и перевязывали веревками снятые вместе со штукатуркой со стен Храма полуметровые квадраты фрагментов фресок и погружали их на автомашину. Флегонт видел раньше эти картины в цельном виде на стенах Храма. Среди них были разные, порой страшные, а некоторые и вовсе не понятные. Однажды он долго рассматривал странную картину, на которой был нарисован горящий город. Огнем занялась вся улица, огонь того и гляди и на другие улицы перекинется, а народ стоит, спокойно смотрит на пожарище и за водой не бежит. От удивления Флегонт даже воскликнул:
- Что за город такой? Что за люди? Что за пожар такой чудной?
- Не чудной, а великий! - пояснила Филимоновна, неожиданно оказавшаяся рядом. - Москва это наша горит. Сами москвичи ее, милок, подожгли в тыщу восемьсот двенадцатом годе. Своими руками, с согласия губернатора графа Ростопчина.
- Сами? Свои дома?
- Сами. Свои.
- И со всем добром?
- Все как есть!
- Чай, жалко было?
- Еще бы не жалко! Видишь, на картине плачут люди? А все ж сожгли свою Москву, чтоб покончить с врагом, прогнать супостата Бонапарта. Не всякий народ такое может. Потому и назвали тот пожар великим.
- Да уж… Тут действительно… Ничего не скажешь!
- Дед мой Егорий пал тогда на Бородинском поле. Там и похоронен в братской могиле под общим крестом. А бабка Авдотья свой дом лучиной подожгла. За то ее француз-лиходей штыком проколол.
- Насмерть?!
- Два дня мучилась, потом померла. Мне отец сказывал. Потом ему, сироте, московский губернатор граф Ростопчин медаль вручил и три рубля денег. Серебром!…
Заметив, что ее знакомец рассматривает другую картину, Филимоновна сама подошла к нему и заговорила первая.
- А это, голубь, про другое нашествие: когда Гришка Самозванец польских панов в Москву приводил. Вошли они обманом, засели в Кремле и стали над русскими людьми глумиться, грабить да насильничать. Всю Москву сожгли, окромя Кремля.
- Нешто было такое? - усомнился Флегонт.
- Было, милок. Только теперь позабылось малость: триста с лишним лет с той поры прошло! Наш народ незлопамятлив. Плохое скоро забывает. Иной раз себе же и на беду. Натерпелась тогда Москва. Шляхтичи рубили православных, не щадили ни малого, ни старого.
- А что ж москвичи? Неужто смирились? Неужто не поднялись?
- Не смирились - поднялись. Вооружились чем попадя, окружили Кремль и закрыли ляхам все ходы и выходы. Начали паны шибко голодать. А они все - чревоугодники и бражники, попировать любят, без мяса не могут. Сначала кошек и собак съели, затем за крыс и мышей принялись. Об этом солдаты в песне пели:
… Вспомним, братцы, что поляки
Встарь бывали также в ней:
Но не жирны кулебяки -
Ели кошек и мышей…
- А уж потом дружка дружку жрать начали.
- Что ты, старая! Окстись! Нешто такое можно?
- Сказываю, как было.
- У нас в Сумерках уж какой страшенный голод был, а чтоб человечину жрать? Никто никогда!
- То вы - простые мужики русские, а это - паны польские. Вы по простоте своей и малым обойдетесь, перебедуете до лучших времен. А они - нет, не те у них кишки. Доподлинно известно, бочки в кремлевских погребах стояли с «солониной» - с ногами и руками засоленными.
- Тьфу! - не сдержался Флегонт. - Что они - не люди? Некрещеные?
- Крещеные, да не по-нашему. «Кото-лики» они. Оскоромились, однако, понапрасну. Все едино пришлось потом сдаться и просить у москвичей милости. А народ наш, говорю, незлопамятлив. Всех выпустили из Кремля живьем, никого пальцем не тронули. Сказали только: ступайте к себе, а к нам со злом больше не ходите и веры своей римской нам не навязывайте!
- Вот это самое и нарисовано на картине?
- Ну да! Как отощавшие паны из Кремля выползают.
- Хорошо нарисовано. Такие картины народ должен видеть. Чтоб не забывать того, что было!
- Мозга у тебя есть, милок. Не то что у тех, кто велел картину снять да неведомо куда отправить.
- А что она за вера такая - «кото-лическая"?
- «Кото-лическая»? - нищенка ехидно усмехнулась. - А вот она такая самая, значит, и есть. Кто ее примет, тот своим ликом будет похож на кота. «Кото-лик» будет!
Помолчав немного, Филимоновна продолжила:
- Непростое дело, милок. Кто по этой вере живет, тот думает одно, говорит другое, а делает совсем третье. От этого непотребства и притворства проявляется у человека на лице этакая противная кошачья улыбочка. Вот и становится человек похожим на кота.
- «Кото-лик», значит, ликом - кот?
- Истинно так! И от той притворной римской веры людям очень много всякого зла учинилось. Самые главные «кото-лики» в старину ни в чем не повинных людей тыщами на костре сжигали. Живьем!
- Ну?! Во живодеры! Во сволочи! Наши попы, на что уж прохиндеи, а такого не творили!
- Ты наших попов не тронь! - опять рассердилась Филимоновна.
