Потом подошли к какому-то непонятному сооружению из белого камня, похожему на огромную бадейку. Вокруг стояла любопытствующая толпа приезжих, а какой-то москвич с красной повязкой на рукаве рассказывал про Степана Разина. Это был агитатор из МОГЭСа. Такие добровольные агитаторы с окрестных предприятий приходили по своим выходным дням на Красную площадь, чтобы рассказывать приезжим из провинции об исторических событиях в Москве и некоторых памятниках старины.
- На этом самом месте и отрубили, - торжественно-траурным голосом говорил агитатор, указывая на середину каменного круга. - Следов крови, понятно, теперь не видать: двести с гаком лет прошло, немало дождей и снегов выпадало. Но мы эту кровь, товарищи, помним и никогда не забудем. Ведь за народ пострадал Степан Разин.**
- А почему это место называется «лобное"? - полюбопытствовал Флегонт.
- Потому, товарищ, - ответил агитатор, - что оно расположено на крутом месте, на «взлобье».
- Какие еще вопросы будут, товарищи? - спросил агитатор. -Все ясно о Степане Разине?
- Вроде бы все, - откликнулось несколько голосов из толпы. Кто-то, указывая на памятник Минину и Пожарскому, спросил:
- А это что за мужики?
- Один из них - гражданин Минин, другой - князь Пожарский. Они польских панов из России изгнали, - ответил агитатор.
- Скажи! - подивился тот, кто спрашивал. - А я думал - революционеры. Понятно…
Когда длинный забор вокруг будущей строительной площадки был поставлен, то часть рабочих, в том числе Флегонт Морошкин, стала помогать специалистам, которые «раздевали» Храм Христа.
Двадцать мраморных горельефных изображений уже были сняты с наружных стен и увезены, но у входа в Храм и в самом Храме стояли оставшиеся ящики с квадратами фресок, снятых с внутренних стен. Флегонт видел картины в Храме; названия некоторых запомнились ему: «Поклонение волхвов», «Выбор веры», «Тайная вечеря», «Вселенский собор», «Помазание на царствование». Однако значения названий ему были непонятны, и теперь он сожалел, что не спросил о них у Филимоновны.
Москвичи, особенно пожилые, проходя по Волхонке вдоль забора, заглядывали в щелки, сокрушенно качали головами и тяжко вздыхали. А иные произносили в адрес «раздевателей» вовсе не лестные слова: о сносе Храма уже было объявлено в центральных газетах.
"Может, на тех картинах прадеды ихние нарисованы, - думал Флегонт. - Раньше-то эти картины на стенах были, они могли завсегда прийти в Храм и поглядеть их. А теперь - что? Отправляют их по частям в какие-то запасники. Что оно такое - неведомо, но навряд ли туда запросто войдешь, как в церкву…»
Чувствовал себя теперь Флегонт в столице куда увереннее, чем в тот первый день, когда испугался трамвая. Теперь на этих самых краснобоких трамваях он ездит запросто. В свободные дни совершил несколько отважных рейсов в самые дальние концы Москвы. Ему хотелось знать, как велика она - столица. Везде ли такие большущие дома стоят, как в центре.
Побывал на Солянке, на Лубянке, на Землянке у Рогожской заставы и на Таганке. Видел огромные здания, такие, как Воспитательный дом, и маленькие домики на Таганке. Слышал оглушительные гудки «Гужона» и крики женщин на Солянке, обворованных карманниками. Теперь будет что рассказать в деревне про разные московские чудеса. Замечал Флегонт и несуразное. «Взять хоть, к примеру, - рассуждал он, - гудки эти фабричные. Заводов и фабрик в Москве много, и вот утром, чуть свет, начинают гудки реветь на разные голоса. Будто светопреставление начинается! Глухого, и того разбудят. Кому не надо вставать, и тот вскакивает, выпучив глаза, начинает спросонья по привычке на работу собираться. Нет, в этом деревенские петухи куда лучше. И голос у петуха приятнее, чем у какого-нибудь «Гужона», и меру он знает. Или взять карманников столичных. Этой вредной шатии жуть сколько развелось из-за беспризорщины. Чуть зазеваешься - и пропали денежки, в соленом поту заработанные. Не то что из кармана, а из-за пазухи, из порток даже вытащат - артисты! У одного сезонника в подштанниках были деньги зашиты, так они, паразиты, их бритвой вырезали! Одна дырка на портах осталась!»
