Наконец раздался оглушительный свисток, паровоз запыхтел, заскрипели, загромыхали колеса — мы тронулись в путь. Движение в вагоне-клетке усугубило гнетущее чувство несвободы, обострило ощущение бесперспективности выбраться когда-либо за пределы тюрьмы и воспринималось мною как приближение к смерти.
На станциях, мимо которых мы проезжали, красовались портреты Ежова и плакаты с хвалебными гимнами «ежовым рукавицам», беспощадно громящим «осиные гнезда врагов народа».
И вдруг нахлынуло, защемило сердце… К чему было писать Ежову: «Расстреляйте меня, я жить не хочу?». И без моей просьбы обошлось бы. Быть может, не так уж и «не хочу»? Хотелось же мне увидеть когда-нибудь сына. Но и жив ли он, к тому времени я не знала. В этом обращении к Ежову проявились отчаяние, безысходность моего положения, ужасающие условия, в которых я находилась, и одновременно вызов: вы уничтожили всех, кто был мне дорог, вы убили горячо любимого мной человека, вы замарали его грязью с ног до голо. — вы — убейте теперь и меня!
А вокруг кипела жизнь: жены конвоиров, весело болтая и от души смеясь, готовились к ужину, расстилали на ящиках кто полотенце, кто тряпку, кто газету. Нарезали толстыми ломтями хлеб, сало, выкладывали из кастрюль вареную картошку и яйца. Детям молока, мужчинам водки прихватили. Пили немного, по стопочке-другой, чтобы не опьянеть: поезд в любой момент мог остановиться и начальники нагрянуть. Женщины пытались меня накормить, но мой Егор воспрепятствовал, сказал: «Не положено».
Закусили, чуть выпили и развеселились. Заливались гармошки-трехрядки, пели хором звонко и слаженно «Шумел камыш», грустную, заунывную песню о бродяге: «Идет бродяга с Сахалина, далек, далек бродяги путь, укрой меня, тайга глухая, бродяга хочет отдохнуть»… А затем под гармонь и частушки и плясать пошли. «Эх! В нашем саде, в самом заде вся трава примятая, то не ветер, то не буря, то любовь проклятая!»
И вприсядку, и так и эдак отплясывали. А женщины с удивительной легкостью в движениях, размахивая платочками, казались невесомыми, хотя изяществом фигур вовсе не отличались. И увидела я, что наш мир за решеткой, мир оскорбленных, униженных, расстрелянных, — капля в жизненном море, всего лишь мирок!
Пробыв в пути часа три — четыре без остановки поезда и без туалета, я спросила у своего конвоира, что же мне делать. На полу, ближе к стенке вагона, была надломленная доска, отчего образовалась щель, ею пользовались вместо туалета, кто друг друга загораживая, а кто, потеряв стыд, без смущения, у всех на виду. И мне Егор предложил следовать их примеру — а чем другим, кроме этого совета, мог он мне помочь? Но воспользоваться таким советом я отказалась. «Тогда жди, пока не остановят поезд, а если приспичило — в миску», — это в ту, что для супа выдали. Под вечер поезд остановили, и все — люди и собаки — кинулись в кусты. Кинулась и я со своим непременным спутником, еле уговорила его отвернуться. Но и самому ему по той же надобности отлучиться хотелось, так служака тот ко мне сменного приставил. Тупостью природа наделила его сверх меры, да и приказ о моей изоляции и охране был, видно, строгий».
Охранники НКВД были прямо одержимы манией соблюдать инструкции и всяческие правила. Однако во время этапа политических чаще всего грабили блатные. Следует отметить, что грабежи закон определяет как открытое похищение личного имущества. Главным отличительным и определяющим признаком грабежа является открытый способ изъятия имущества: похищение совершается на глазах потерпевшего или других лиц, наблюдающих и осознающих преступный характер действий виновного.
Грабитель, совершая открытое изъятие имущества, делает основную ставку, в отличие от вора, не на ловкость рук, быстроту и незаметность похищения, а на иные обстоятельства. Он может рассчитывать на внезапность своих действий, на их дерзость и неожиданность, на временную растерянность и замешательство потерпевших, на то, что ограбленный не сможет по тем или иным причинам воспрепятствовать ему, наконец, на испуг потерпевших и их опасение подвергнуться вполне возможной расправе. Как правило, грабитель самим характером своих действий парализует возможность сопротивления. Иногда грабитель рассчитывает на возможность и безразличие окружающих, которые, по его мнению, не рискнут или не захотят вмешаться и воспрепятствовать совершению ограбления. Именно безразличие и даже одобрение охраны побуждали уголовников грабить политических. Ведь уголовники официально были объявлены «социально близкими»,
