Куда деваться в такой ранний час? И тут одного из джентльменов осенила гениальная мысль. К сожалению, это был Тухля. Он предложил побывать там, где обязан побывать всякий гость, посетивший Россию. Иначе не сможет себя считать настоящим гостем России. То есть без посещения бани. Мистер Джером немного сомневался: ему не слишком понравилось в термах. Баня и термы – это ведь одно и то же? Тухля уверил, что даже близко нельзя сравнивать. Незабываемое впечатление. Англичанин вежливо напомнил, что после прошлого незабываемого впечатления они чудом остались живы. Тухля клятвенно заверил, что в бане тепло, приятно, аромат, пар, нега и никаких оленей. Монморанси посылала хозяину предупреждающие взгляды. Но кто будет слушать мысли собаки?
Мистер Джером согласился.
Они поехали в Центральные бани в Казачьем переулке. Лучшие, самые красивые бани столицы преобразились под управлением господина Геймана из заурядного заведения Егора во дворец водных удовольствий с бассейнами, душевыми, горячими ваннами, отдельными номерами, скульптурами, пальмами и швейцаром. Московским Сандунам до них далеко.
Джерому понравились дворцовые интерьеры и ковры. Немного смутило, что надо раздеться донага. Заметив, что посетители бани выглядят пришедшими из рая, он скинул одежду и закрутился в простыню. Тухля уже был в ней.
Известный парильщик Василий пригласил господ следовать за ним. Когда дверь мыльной закрылась за любимым и доверчивым хозяином, сердце Монморанси чуть не выпрыгнуло. Сидя в гнёздышке из простыни, она чуяла, что с хозяином беда, тихо поскуливала. Собакам в парилку вход запрещён. Время шло. Джерома не было.
Наконец, когда Монморанси уже готова была рвануть на спасение хозяина, его вынесли на руках банщики. Джером был жив, цветом напоминал помидор. От него валил пар. Следом вынесли проклятого толстяка, из-за которого все беды. Монморанси бросилась облизывать лицо хозяина, но отпрянула, таким оно было горячим. Она зарычала на Тухлю и стала ждать, когда хозяин придёт в себя.
– Слабенькие господа попались, – сказал парильщик, укладывая писателя на диванчике.
– О-о-о, – подал голос мистер Джером.
– Совсем слабые. От пара чуть коньки не отбросили, – согласился его помощник, закатывая красного толстяка на другой диванчик. И оставляя выпаренных в покое.
Услышав слово «коньки», Тухля ответил тихим междометием.
– Баня… Русская баня – это… Это изумительно. – Мистер Джером с трудом сел. – Жар, темнота, веники, тебя бьют, прощаешься с жизнью, выходишь, и на душе удивительно легко. В России я прошёл огонь, воду, ну а медные трубы мне знакомы.
– Я же говорил, – сказал Тухля, с трудом принимая вертикальное положение. – Теперь нужен квас.
– Kvazz? – повторил англичанин. – Что это?
– Хлебный напиток.
– О нет, мистер Тухофф. Знаете, о чем я сейчас думаю?
– Не представляю, мистер Джером.
– О десятках сортах водки, до которых мы не добрались.
– Отличная идея. Водка после бани – и мир открывается во всем великолепии. Вы становитесь русским, мистер Джером.
– Да, но что я скажу завтра в интервью репортёрам петербургских газет?
– А что надо сказать?
– Они спросят, какие музеи, театры я посетил. И что я скажу? Катался на оленях, парился в бане, пробовал сорок сортов водки?
– Правда всегда в цене, мистер Джером.
– Нет, это невозможно, мистер Тухофф. А если это перепечатают английские газеты? Вы представляете, какой будет скандал?
– Гав! – поддержала Монморанси.
Тухля задумался: действительно, что скажет европейская пресса? И тут его как обычно осенило.
– Есть идея, мистер Джером.
– Не скрывайте её, мистер Тухофф.
– Я вам перескажу спектакли, выставки, оперу, а вы расскажете так, будто сами видели. Я знаю репортёров: они верят на слово, проверять не будут.
Взвесив предложение на весах, где на другой чаше уселась совесть, Джером нашёл, что совесть ничего не весит:
– Отлично, мистер Тухофф. Вы мой спаситель.
На этот счёт у Монморанси было особое мнение. Но кто бы её спрашивал.
– Тогда в «Медведь»! – воскликнул Тухля, вскинув руку в римском стиле и роняя простыню.
Услышав жуткое слово, Монморанси зажмурилась и тихонько завыла. О женщины, что они понимают в бане, водке и джентльменах. Практически ничего.
– Это невозможно, господа. Строжайше запрещено правилами.
Распорядитель готов был стоять до конца. Помощник пристава ему не указ и даже чиновник сыска. Требуют немыслимую бестактность, да ещё настаивают. Сперва заставили сделать то, на что рука не поднималась. Так мало им, никаких границ не знают.
Возмущение Иволгина имело основание. Пятнадцать минут назад в павильон вошёл малоприятный господин из сыска, а с ним Митя Куртиц, будто под арестом. Тут же явился поручик Бранд, который хоть что-то полезное сделал: отправил тело прочь с катка. Сославшись на приказание Фёдора Павловича, господин Ванзаров потребовал показать место хранения коньков лучших конькобежцев Общества. Митя тоже хорош: подталкивал и соглашался с невоспитанным субъектом.
