В приёмном отделении сыска было пусто. Появление Лебедева действовало на чиновников особым образом: они разлетались как мухи. У всех находились срочные дела: кому надо было снять допрос с арестованного, иному отправиться в дальний полицейский участок. Даже начальник сыска, господин Шереметьевский, отвесив наивежливейший поклон, предпочёл сбежать под предлогом, что его ждут в Департаменте полиции.
Криминалист развалился на стуле одного из чиновников, водрузив на его письменный стол походный саквояж. Место выбрал по соседству со столом Ванзарова, задвинутым в дальний угол большого помещения. В этот раз он проявил милосердие и не стал раскуривать сигарилью. Не потому, что мнение его о способностях чиновников сыска поменялось в лучшую сторону. Настроение было неподходящим.
– Аполлон Григорьевич, вы здесь, – сказал Ванзаров, заходя в приёмное отделение. – А я к вам Бранда отправил.
– С трупом, надеюсь?
– Труп поехал в Мариинскую, а Бранд несёт самодельный мешок из газеты, в котором находится бонбоньерка, а в ней должен быть синеродистый калий.
– Один спор уже продули с табакеркой.
– Я знаю, откуда яд и кто его насыпал, – ответил Ванзаров, разворачивая бандерольку, обвязанную верёвкой и заклеенную сургучными печатями. – Раз напомнили про табакерку, позвольте спросить: вы проверяли содержимое с самого верха?
– А как иначе? Снизу, что ли? Сахар везде одинаковый, – ответил Лебедев, не понимая, куда клонит Ванзаров.
– Прошу вас высыпать сахар и повторно проверить дно табакерки.
– Что должен найти там?
– Не хочу гадать, проверьте. Это крайне важно.
Ванзаров вытащил снимок, наклеенный на картонку с затейливой позолоченной надписью московского фотографа Фландена, салон в Столешниковом переулке. На коленях отца-генерала сидел милейший ребёнок в светлом платьице. Рядом счастливая мать. Лица у всех серьёзные, сосредоточенные, как было принято в начале восьмидесятых годов, когда нравы были строги, а император всероссийский был грозой всей Европы.
К фотографии приложена записка:
«Родион! Шлю тебе обещанное. Сам знаешь, что с этим делать. На всякий случай: фотограф сказал, что несколько дней назад юная Гостомыслова заезжала и просила сделать для неё копию с этого негатива. Снимок получила на следующий день. Будь здрав и крепок разумом. Лелюхин».
Почерк Василия Яковлевича был чистым, несмотря на годы.
Аполлон Григорьевич приподнялся, перегнулся через стол.
– Что за семейство? О, генерал, – сказал он, нависая, как падающая башня.
– Гостомысловы. Мадам, её муж, ныне покойный, дочь их, ныне подросшая мадемуазель Надежда Ивановна.
– Обычный милый ребёнок.
– Как полагаете, сколько лет девочке?
– Не более пяти лет. Уж поверьте.
Не верить криминалисту было нельзя. Детей он не имел, насколько известно, но в детском возрасте разбирался. Как знаток анатомии и медицины.
– Самый ранний снимок, – ответил Ванзаров, пряча его в бездонный карман к фотографии Серафимы.
На лице Лебедева отразились сомнения.
– Это так важно?
– Чрезвычайно.
– Ну, вам видней… Почему не спрашиваете про фотографию Екатерины Люлиной?
– Потому что у вас её нет.
– Нет, вы не можете этого знать, – возмутился Аполлон Григорьевич. Ему стало обидно, как ребёнку, что шалость не удалась.
– Это предполагает психологика, – бесстрашно ответил Ванзаров, и пока великий друг не вспылил, поспешил пояснить: – Снимок не лежал бы в саквояже, не скрывался в вашем сюртуке, а прятался на моём столе под одной из папок, чтобы поразить меня фокусом внезапного появления. Папки нетронуты. Снимка нет.
Лебедев не нашёл чем ответить.
– Жулик! – наконец выдавил он. – А психологика ваша всё равно не стоит выеденного яйца.
– Чистая случайность, – сказал Ванзаров, как бы прося прощения. За себя и психологику, которая знала привычки криминалиста лучше его самого. – Что удалось узнать у пристава Иванова?
Перенеся стул к Ванзарову, Аполлон Григорьевич подробно, в красках пересказал всё, что ему выложил отставной пристав. От красок мы вас избавим. Они не для печатного слова. Грязи и так предостаточно.
– Вот что натворил в убежище братец вашего чудесного Куртица, – закончил он рассказ, густо пересыпанный крепкими выражениями. – Я бы с него живьём шкуру снял и солью посыпал.
Выслушав, Ванзаров молчал. Как будто не находил слов. Слова были. Произнести их вслух нельзя. Пока нельзя.
– Благодарю, ваши сведения бесценны, – наконец сказал он. – Где теперь эта Люлина?
– В доме умалишённых на Удельной. Я телефонировал, они нас ждут, – ответил Лебедев, умолчав, что главный врач был счастлив повидать светило криминалистики лично. Иногда у Аполлона Григорьевича прорезались хорошие манеры. Редко, но бывало. Иначе как бы его актриски терпели. – Едем сейчас.
– Встретимся у больницы через три часа, – ответил Ванзаров, вставая. Он так и не снял пальто. – Перед такой важной встречей необходимо повидать кое-кого. Обещаю в этот раз не опоздать.
