И затюкали топоры, и захрипели, затрещали стволы огромных деревьев вековых, валящихся под топорами мастеровых. И ведь отгрохали избу! И такую, что и князя пригласить не стыдно. Правда, и здесь без конфузов не обошлось. Твердо задумал Николай Сергеевич печь настоящую поставить в доме своем. А то ведь без печи какие валенки? И прогресс какой? Да и смекнул уже пришелец, что хоть и лучше чувствовать себя стал, как в прошлом оказался, да про хвори свои забывать мало-помалу начал, а ведь нет-нет, но дает о себе поясница знать. Особенно по слякоти. Оно ведь, как огонь в очаге ни поддерживай, да по полу сквозняки все равно. Да и все равно; как погас костер, так и все: нет тепла. А еще, и дым, и копоть, и горло вечно першащее да воспаленные глаза. До смерти надоело это Николаю Сергеевичу. Вот и озадачился. А тут и награда да с милостью княжьими – в помощь. Вон и людей дал, и камня позволил набрать сколько угодно. Так что теперь уже и трудовик всерьез призадумался: а может, не просто печь, но сразу на лежанку замахнуться? И в доме ладно, и костям – дело милое. А еще твердо решил жилье свое в привычном стиле выполнить: с комнатами отдельными то бишь. И не пятистенок, а сразу – на несколько комнат отдельных. Ведь, как ни крути, но слова про женитьбу ох как за живое зацепили Николая Сергеевича! И ведь верно говорится: бес в ребро! Взыграла кровь немолодая. Да так, что твердо решил: как Тверд из похода вернется, так и озадачится поиском бабы. Ну, так, чтобы и статью, и возрастом – Булыцкому пара.
Ну а пока хату сладит, да с углом – кабинетом то бишь отдельным, где бы спокойно занимался он делами своими, не тревожимый ни бабой, ни детками. И для женки – комната отгороженная отдельная. И едальная, то бишь столовая. И сенцы. И подклет. А еще задумал второй этаж жилым сделать. Ну, типа мансарды. Вооружившись берестой, разъяснил он мужикам, что да как. Где да как перегородки ставить, да проемы дверные, да сами двери… Мастеровые, добро, не упертые попались, ну и наученные… кулаками. Они лишь затылки поскребли, глядя на замысловатые чертежи, что набросал им Николай Сергеевич, да меж собой о чем-то перегутарив, взялись за дело.
Работа у мастеровых спорилась ладно. Так, что уже на двенадцатый день вырос на клочке земли новый сруб, чудно внутри исполненный. Ведь если площадка земляная посреди избы вопросов не вызвала, то две внутренние перегородки и дыры в крыше да перекрытии для будущего дымоотвода, и лестница с пролетом, мягко говоря, вызвали недоумение. Хотя, чего там говорить, мастеровые, хоть и подивились, да вещи многие ладными нашли. Не в каждый, конечно, дом, но в те, что побогаче уже можно было бы кое-что и принять. Радуясь новострою, гость из будущего два бочонка с медом хмельным прикупил. Один – мастеровым в благодарность, другой – для себя; новоселье справить. Но то – после того, как печь поставит.
А пока, призвав на помощь своих недавних знакомых пацанов, он уже вовсю возился с печью. Камни ладные попались, да вот только беда – уж очень крупные. Стену с таких ладить – радость одна, а вот для печи… Потому, плюнув на все, отправил он пацанов по округе булыжники да каменья собирать, чтобы как-то перемежать их с блоками каменными. А тут и Никодим – в помощь. Уходя поутру, он, бывало, возвращался через день-два, с полной торбой замерзших комьев, в тряпицы бережно завернутых образцов глины, собранных окрест. Усевшись у очага, принимался он размягчать кусочки, так и сяк переминая, да в воде растворяя, да чуть ли не на язык пробуя, да рассказывая, откуда какой. Вот, мол, там-то взял. Этот – подале. Понятное дело, в первую голову с гончарного разумения пояснял; чем хороша такая, а чем – другая. Да только, по словам мужика, в кирпич не годилась никакая из тех, что добыть удавалось. Дед, по крайне мере, не брал. Тут другая нужна. А какая – объяснить не мог Никодим. Только, мол, как сам увижу, да попробую, да пощупаю, так и пойму.
А еще, глядя на маету с печью да блоками каменными, да как Никола мучается, не пойми чем пытаясь скрепить камни, приволок Никодим как-то рогожку, полную смерзшихся кусков глины.
– Ну-ка, Никола, попробуй! – разбядяжив ее с невесть откуда появившимися ледяными кусками песка и чего-то еще там добавив, предложил горемычный. Пожав плечами: «А, мол, чего терять-то?» – Булыцкий испытал жирную субстанцию, получившуюся после оттаивания комьев и перемешивания фракций в одном чане. – Ты по два ряда-то за раз клади. Не боле, – глядя на творение товарища, продолжал Никодим. – Камень тяжел, да глину выдавит прочь. Негоже будет.
– Твоя правда, – смахивая со лба пот, выдохнул Николай Сергеевич. – В жизнь лежанок не делал, – и так и сяк разглядывая творение свое, продолжал он, – а тут – решился.
– Что за лежанка-то?
– Печь большая. В брюхе огонь горит да каменья изнутри греет. Прокалит как следует, так и спать можно на ней верхом. Камень-то, он долго тепло отдает. Хоть бы и ночь на дворе да стужа с ветром, а на печи – тепло!
– Так из камня решил? Плинфа не нужна, что ли? – почему-то насупился одноглазый.
