Я оказалась на площади Одэн, самом популярном месте в городе. Из булочной неподалеку шел запах меда. У меня было несколько монеток в кармане, и я решила не отказывать себе в удовольствии отведать знаменитую алжирскую медовую выпечку. Это была такая вкуснятина, что я даже слизала с пальцев остатки меда.
Насладившись лакомством, я продолжила путь. Внезапно взрывная волна отбросила меня на пять метров в сторону.
Сначала в моей голове раздавался свист, а после настала полная, я бы сказала, мертвая, тишина на площади Одэн. Словно я оглохла. Через несколько, как мне показалось, секунд я открыла глаза. В воздухе летали обрывки бумаги и тряпок. Я все дрожала. Пропитанный запахом смерти и крови воздух обжигал легкие. Я все видела, но по-прежнему ничего не слышала. Лучше бы все было наоборот. Вдруг что-то щелкнуло у меня в мозгу, и звук включился, причем на полную мощность. Со всех сторон слышались громкие стоны и крики испуганных, мечущихся по площади людей. Те, кто не мог двигаться, истекали кровью и звали на помощь. Всех с головы до ног покрывала копоть, что делало людей неузнаваемыми. От стоявшего передо мной трехэтажного здания осталась только половина. Горел автобус. Скорее всего, именно в нем была заложена бомба. Превозмогая боль, я поднялась, отряхнулась от пыли и осмотрелась. Повсюду валялись какие-то странные темные предметы, которых раньше не было. Понадобилось несколько минут, чтобы понять, что это обугленные тела жертв, вернее, куски разорванных и сгоревших тел, оторванные руки и ноги, раскиданные взрывом по тротуару. Моя одежда была испачкана пятнами свернувшейся крови и лоскутами плоти. Я согнулась, и меня вырвало тем самым вкусный пирогом, который я с таким аппетитом съела всего несколько минут назад. Потеряв самообладание, охваченная ужасом, воцарившимся вокруг, и людской паникой, я громко закричала.
В себя я пришла только в лицее, повстречав у входа нескольких подруг. Объяснять ничего не пришлось. Они слышали взрыв, сразу все поняли по моему виду и тут же проводили меня в школьный медпункт.
— Нора, ты меня слышишь? — спросила медицинская сестра.
— Да.
— У тебя что-то болит?
— Голова и горло… Мне трудно глотать. Я едва не погибла, едва не погибла, — повторяла я, осознав, что была на волосок от смерти. Мне просто повезло.
— Нора, все будет хорошо. Я помогу тебе помыться. Тут я вспомнила, в каком состоянии моя одежда.
Я поднялась и быстро, как заведенный робот, стала отряхиваться.
— Все в порядке, Нора, успокойся, — приговаривала медсестра.
Подруги расплакались.
— Я тебя вымою, а потом позвоню твоей матери.
— Нет, только не это! Если она узнает, что я опять пропустила занятия, она меня убьет! — запротестовала я с пылом, на который способен только подросток.
— Но тебя, возможно, придется отправить в больницу!
— Нет, я хорошо себя чувствую. Обещайте мне, что ничего ей не скажете.
— Тогда давай договоримся. Ты останешься здесь на несколько часов, отдохнешь, я тебе дам успокоительное, чтобы ты уснула. Когда проснешься, я еще раз осмотрю тебя, и если все будет в порядке, разрешу уйти и не стану звонить твоей матери. В противном случае мне придется ей все рассказать. Понятно?
— Спасибо, — сказала я и пообещала отдохнуть.
Я приняла все таблетки и провела несколько часов в медпункте в полном одиночестве. Я находилась в состоянии шока, поэтому уснуть не смогла, но сделала вид, что сплю. Медсестра, сочтя мое состояние удовлетворительным, отпустила меня домой без звонка матери. Я была успокоена.
Однако не так просто было вернуться домой как ни в чем не бывало. Я все еще находилась в состоянии шока. Запах мыла не мог уничтожить воспоминания об окровавленных кусках человеческой плоти на моем теле. Это было так ужасно.
Мать, которая всегда смотрела передачи телевизионных новостей, конечно же, знала о взрыве. Я была рада, что она не присматривалась ко мне, иначе один лишь взгляд помог бы ей догадаться, что со мной случилось что-то серьезное. Я ушла в комнату и просидела там весь вечер. Этот случай стал довеском к грузу мрачных воспоминаний, которые я до сих пор вынуждена таскать с собой.
Некоторое время я вела дневник, которому стала доверять свои страхи, боль, гнев, раздирающие сердце противоречия — словом, все черные мысли, заполнявшие меня, теперь заполняли бумажные страницы. Я записывала все, что не могла произнести вслух, — подобные попытки вызывали у меня только гнев и слезы. А мне так не хотелось, чтобы другие видели, как я плачу.
