Внезапно я резко проснулся, все мои нервы были натянуты, волосы стояли дыбом. Я испытывал ощущение, что когти впиваются в мое горло. Кошка, сидя на моей груди, потихоньку душила меня.
Я почувствовал, точно в мучительном кошмаре, что все мои мускулы лишены всякой силы и что горло мое не в состоянии издать ни одного звука. Яростным усилием моей парализованной воли я снова подчинил их себе, я конвульсивно набросил на животное свою простыню, и потом я стал душить его...
Я чувствовал, как лапы его царапают мои бедра острыми когтями. Содрогания агонии этой кошки внушали мне ужас, и я душил... душил... душил...
И вот бледный луч луны проник в мое чердачное окно, и вдруг я увидел, что из-за простыни поднимается и дрожит, дрожит... рука!
Я чуть не задушил миленькую девушку с зеленым глазами, мою вечернюю подругу...
И с тех нор я никогда не смел больше коснуться кошки.
― Вы съели слишком много пудинга за обедом в тот день, ― пошутил Гартог.
― Все это можно объяснить также и таким образом, ― сказал Флогерг.
― И эта кошачья история возбуждает в вас опасения?
― Может быть.
― А разве не доставляла вам в нашем деле огорчения некая пятница 13 числа?
― День, в который нам прочли контракт? Вы правы. Гартог продолжал насмехаться:
― А в ваших воспоминаниях, может быть, встречается еще какая-нибудь пятница 13 числа?
Флогерг встал и сухо сказал:
― Вы мне надоели, Гартог!
Он потянулся, сделал несколько шагов по палубе и потом спросил:
― А что это вы читаете, деловой человек?
Гартог наполовину закрыл книгу и прочел английское, заглавие на обложке:
― Отчет Национального музея за 1897 год.
Корлевен ленивыми шагами направился к капитанской рубке, за стеклами которой виднелась тень капитана, склонившегося над картами.
― А что вы находите интересного в этом старье? ― продолжал спрашивать Флогерг.
― Вы понимаете по-английски? ― предварительно спросил Гартог.
― Поверхностно, да и то перезабыл.
― Вот название главы: «Посещение Рапа-Нюи, обычно называемого Истер-Исланд, в Тихом океане». Автор ― Джемс Кук. Хотите почитать?
― Нет, спасибо. А что рассказывает Кук о Рапа-Нюи?
― Ничего такого, чего бы мы уже не знали от доктора, и даже гораздо меньше того, чем знает доктор.
― Так зачем вы ее читаете?
― Чтобы сличить друг с другом различные мнения. Я люблю знать, куда я иду.
― Что же, остров действительно дикий?
― Действительно. По крайней мере он был таким в его время.
― И этим ограничивается вся известная вам литература по данному вопросу?
― Нет. Я прочел также отчет о путешествии Ла-Перуза, составленный географом-путешественником Бернизе.
― Ничего нового?
― Ничего. Он находит, что туземные женщины похожи на европейских.
― Это касается нашего Веньямина. Вы слышите, Годик?
― Слышу.
― Ему не стоит слишком обольщаться на этот счет, ― разочаровал Гартог. ― Кук не совсем разделяет такое мнение. Вот, например, гравюра на дереве, воспроизводившая сделанный там рисунок.
Мы склонялись над гравюрой. На ней была изображена голова полинезийки, с приплюснутым носом, толстыми губами; мочки ушей были растянуты до того, что свисали на плечи; все лицо было испещрено татуировкой, усеяно перьями, кольцами, сплетенными волокнами кокосовых орехов, и вообще совершенно не могло вызвать никаких нежных чувств в европейце.
― Фу! ― выдохнул Флогерг. ― Вот уж это нисколько не прельстительно! Я не думаю, чтобы подобный женский элемент мог поссорить нас на Рапа-Нюи.
― Не забудьте, что там есть два племени, ― возразил я; ― одно привезено из Полинезии, другое происходит от древней расы. Я не думаю, чтобы этот отвратительный образчик был представителем той тонкой и древней ветви, о которой говорил доктор.
― Но разве та раса не погасла? ― сказал Гартог.
― А думаете ли вы, что доктор Кодр снарядил бы всю эту экспедицию, если бы в душе его не оставалось сомнение в этом?
― Иллюзии допустимы, ― скептически заключил Гартог, ― и более того ― они позволяют жить.
― Так значит, ― подхватил Флогерг, ― опыт, проделанный вами, оставил вас еще чувствительным к прелестям Евы?
Неожиданный вопрос этот пробудил во мне мучительное прошлое и заставил меня встрепенуться.
― Много ли вы понимаете в этом опыте, ― сказал я Флогергу, ― и можете ли судить о нем?
― Он прав, ― оказал Корлевен, высокий силуэт которого показался из тени. ― Вы знаете, Флогерг, наши условия. Каждый из нас хранит тайну своей прошлой жизни.
Флогерг снова нахмурился:
― Это правда, Гедик. Таинственная новая жизнь ожидающая нас, иногда заставляет меня забывать, что и у меня тоже есть свои тайны, быть может, более горькие, более ядовитые, чем ваши. Простите меня.
Я пожал протянутую им руку.
― А теперь, вечно беспокойный человек, ― сказал ему Корлевен, ― откройте снова свой блокнот и запишите.
― Готово, ― сказал Флогерг. Корлевен, шутя, стал как бы диктовать:
