Дар Вестника смерти повлиял на меня гораздо сильнее, чем я могла себе представить. Моя голова словно наполнилась мутной водой, что мешала нормально мыслить. Перед глазами стояла картина боя в лесу, где Полумесяцы убили троих Друмов. До того, как моя мать лишила жизни молодого парня, я никогда не наблюдала за убийством лично.
Я помню, как острый наконечник стрелы погрузился в его глазницу, а второй глаз залило кровью. Помню, как взгляд напавшего на нас Друма мгновенно остекленел, когда карта Николая вонзилась ему в лоб. Я наблюдала, как жизнь покидает тела людей, и не чувствовала ничего, кроме любопытства.
Мне не было страшно или мерзко. Конечно, смотреть на смерть живого человека — чувство неприятное. Но в то же время во мне поднимался интерес. Какого это, убить самой? Почувствовать, как сердце останавливается или быть единственной, кто услышит последний вздох жертвы?
Особенно много таких мыслей в голове становилось, когда я использовала дар. Но тогда я действовала. Я сама делала желанные шаги навстречу убийству. Сама была готова стать последним, кого увидит тот Друм. И то, что эти мысли не покидают меня и в спокойном состоянии, наводило на меня ужас.
— На возьми, — снова вырвала меня из мыслей Карина. — А то ты такая тихая, что мне становится не по себе. Расслабься немного.
Я глупо уставилась на рукодельную сигару между её пальцев. Когда перевела взгляд на девушку, то наткнулась на ответный взгляд зелёных глаз, так и говорящий: «Бери, пока дают. Больше возможности не будет».
Да что такого? Последний раз я позволила себе так расслабиться в конце года средней школы. И то это вышло случайно. Я просто застукала Михаила на заднем дворе нашего дома. Брат никак не отреагировал на моё появление. Он спокойно отъехал в сторону, позволяя мне сесть рядом на качели, и протянул бумажный свёрток. Мы не сказали тогда ни слова. Сидели в абсолютном молчании, раскачиваясь на качелях и шлёпая друг друга по ладони, когда кто-то из нас делал слишком большую затяжку.
Я забрала сигару у девушки и подавила желание поморщиться, когда израненная кожа натянулась под свитером. Стараясь не выдавать своей боли, я осторожно поднесла свёрток в губам. Обычная бумага сразу неприятно прилипла к ним, а по горлу в лёгкие потекла струйка дыма, травяной запах которого ударял в голову.
Облегчённо выдохнув, я почувствовала, как вода в голове сходит на нет. Вместо этого меня словно окружил лёгкий туман, который делал руки и ноги невесомыми как пёрышко и избавлял от лишних переживаний.
— Забавно, мы сейчас прямо как внучки Багурады, которые стащили её лечебные травы, — немного бессвязно проговорила Карина.
— Читала Лео Тать? — поинтересовалась я.
— Родители заставили перечитать уйму литературы. Да ещё и на пьесы таскали, — ответила девушка и забрала сигару у меня из рук. — Вот ты была на многообещающей пьесе начинающего и подающего надежды автора — Фёдора Загуста?
Вместо ответа я только покачала головой. В нашей личной библиотеке было достаточно литературы, которую я читала только из необходимости. Чаще всего нам задавали то или иное произведение в школе. Один единственный раз, когда моя мать сказала мне прочитать книгу, был перед моим первым банкетом. То была книга по этикету, которую написал преподаватель из школы для беженцев…
— А я была… — на этих словах Карина состроила страдальную рожицу, и я невольно засмеялась. — Мы поехали в ЧАМ. Его произведение называется «Питомец милой Дабули».
— Слышала о таком… — тихо сказала я.
— … Пьеса должна была показать, что главный герой поставил свою дружбу с собакой по имени Чона выше своей любви к прекрасной и состоятельной Дабули, которая ужасно обращалась с животным, — продожала Карина, с каждым разом рассказывая всё быстрее. — А пьеса вся состояла из его бездействия и потакании этой дамочке! Тихий ужас.
Сквозь туман в голове, который с каждой затяжкой сгущался, я начала вспоминать что-то подобное. Точно, в газетах ещё две недели после того случая продолжали выпускать статьи о провале выдающегося автора. Эту новость я видела мельком и запомнила только театр «Честь актёрского мастерства», в котором и ставилась пьеса.
— Я никогда не была в театре, — заговорила я, спустя минуту молчания.
Карина с закрытыми глазами подпирала головой столешницу, а бумажный свёрток так и норовил выпасть из её пальцев. Я шустро подхватила его и снова вдохнула едкий травяной дым. Сигара становилась всё меньше, и затяжка слегка обожгла горло.
— Ты немного потеряла, — так внезапно сказала Карина, что я чуть не выронила сигару. — Я повидала много пьес. Из них мне понравились лишь «Повесть о загробном мире» и «Белые розы в саду Шешеловых».
— А как же «На выходных»? — с улыбкой спросила я и почувствовала, как глаза начали закрываться.
— Только когда Пени и Лоли обкурились до невменяемости травами своей бабки, — в тон мне ответила Карина.
Я снова засмеялась, но уже тише, вспоминая ворчунью бабушку Багураду, которой пришлось приютить двух ненавистных внучек в своём доме на два дня.
