Тайны Полюса полностью

Торн испепелил взглядом барона Мельхиора, но тот лишь улыбнулся и повернулся к Пасьенции, колыхаясь всем телом, как воздушный шар.

– Решение остается за вами. Даете ли вы разрешение мадемуазель Главной семейной чтице?

Все устремили взгляды на Пасьенцию. Молодая женщина долго изучала дно своей пустой чашки, затем подняла глаза к Торну:

– До сих пор вы были неспособны найти хоть кого-нибудь из троих пропавших, а сейчас речь идет о моем брате. Неприятно признаваться, но, если бы он находился здесь, он доверил бы чтение вам, – добавила она, обращаясь уже к Офелии. – Я даю вам разрешение. Пусть снимут печать.

Торн смотрел на Пасьенцию с таким видом, как будто хотел заткнуть ей рот ее же фарфоровой чашкой.

Хранитель печатей взмахнул рукой, и печать, которая выглядела толстым куском воска, исчезла с поверхности двери, как след мела с доски.

– Спасибо, что доверяете мне, – пробормотала Офелия.

Пасьенция сама открыла дверь, и луч света из приемной рассек темноту спальни, как золотой клинок.

– Я вам не доверяю. Попробуйте не найти моего брата, и я превращу вашу жизнь в ад.

С этими словами, сказанными бесстрастным тоном, Пасьенция повернула электрический выключатель. Офелия застыла в изумлении, впервые увидев спальню Арчибальда. Если бы ее попросили представить себе домашнее гнездышко такого человека, она бы живо нафантазировала себе горы подушек, разбросанные безделушки, картины с игривыми сюжетами – короче, запретные утехи и творческий беспорядок.

Она совершенно не ожидала, что увидит пустую комнату.

В самом центре стояла лишь старая кровать кованого железа. Стены и потолок были сплошь в трещинах. Спальня Арчибальда имела неряшливый вид, вполне соответствующий его стилю одежды. Несмотря на то что в приемной было тепло, в комнате стоял полярный холод, как будто тепловая иллюзия здесь не действовала.

– Не понимаю, – призналась Офелия, озираясь по сторонам. – Где лежат личные вещи Арчибальда?

– Нигде, мадемуазель Главная семейная чтица, – объявил с порога Филибер. – У господина посла комната всегда была в таком виде.

– Ничего себе, – вздохнул барон Мельхиор, обводя покои критическим взглядом великого кутюрье. – Слишком уж… концептуально, на мой вкус. Неужели господин посол не мог заказать себе одну-две иллюзии? Небольшой штрих в стиле рококо, и интерьер сразу бы заиграл.

Все столпились на пороге спальни, чтобы не мешать поискам. У Офелии возникло чувство, что ей предстоит оправдываться перед судом присяжных. Ее уверенность понемногу испарялась. Комната без личных вещей? Более сурового испытания нельзя было и придумать. Но девушка храбро расстегнула перчатки, решив не отчаиваться раньше времени.

– Обязаны ли вы читать кровать? – уточнила Пасьенция. – Это неприлично для девушки вашего возраста.

Ее равнодушное лицо не имело ничего общего с выражением лица Торна: он не сводил с Офелии глаз, как будто она могла в любую минуту сотворить какую-нибудь непоправимую глупость. А ее мать, прищурившись, переводила взгляд с Пасьенции на Торна, словно не могла решить, кто из них двоих оскорбил ее сильнее. Как ни странно, из всех присутствующих, похоже, больше других ждал от этого чтения Филибер.

– У меня нет выбора, – ответила наконец Офелия.

– А пол? – спросила Пасьенция. – А стены? Они ведь не сильно отличаются от того, что вы обычно читаете?

– Очень отличаются. Эти поверхности гораздо обширнее, и отпечатки на них смазаны. Мы оставляем следы на объекте только при непосредственным контакте с ним. Стены люди трогают редко, по полу ходят в обуви. А подошвы, как правило, мешают контакту.

Офелия подошла к кровати, не очень-то представляя, с какого места начнет ее читать. Постель даже не была разобрана. Только по центру кровати пролегала неглубокая вмятина – видимо, Арчибальд просто лежал поверх покрывала.

Офелию интересовали только последние минуты перед похищением, а не все те ночи, которые посол провел под одеялом – один или с кем-то. Она положила руку на покрывало и сразу ощутила легкое покалывание в подушечках пальцев, пока еще слишком слабое, чтобы оно могло ей помочь. Девушка медленно провела по ткани ладонью, словно волшебной палочкой, в поисках мест, которые больше всего пропитались эмоциями Арчибальда. Внезапно Офелия погрузилась в пучину скуки. И чем больше она старалась забыться в праздниках, чем больше упивалась наслаждениями и нарушала приличия, тем сильнее становилась тоска.

Это были не ее чувства, а чувства Арчибальда, скрывавшиеся за его обычной беспечной улыбкой. Теперь Офелия поняла, что, проходя мимо него каждый день, не давала себе труда узнать его по-настоящему. Она продолжала неторопливо, сантиметр за сантиметром, ощупывать покрывало в надежде найти что-нибудь необычное, неожиданное, уловить хоть какой-то импульс, любую мелочь, которая нарушила бы эту бездонную скуку, пронизавшую каждую ниточку ткани.

И когда Офелию захлестнула паника, а ее очки пожелтели, она поняла, что на этот раз эмоции родились в ней самой. Кровать ничего, абсолютно ничего не сообщила ей об исчезновении Арчибальда!