Впрочем, Небоград сейчас парил над Опаловым побережьем, и расстояние как будто не было таким уж большим. Тревога Офелии возросла, когда она попыталась попасть в более близкие места: на посадочную площадку для дирижаблей, в зеркальную галерею рядом с главной площадью, в кабину ближайшего лифта, где они недавно ехали. Ей не удалось попасть даже в зеркало, висевшее в коридоре мануфактуры в нескольких метрах от конторы, хотя она была уверена, что отразилась в нем по дороге сюда.
– Итак, – пробурчал Торн, положив трубку. – Вы еще здесь?
– Ничего не понимаю, – пролепетала Офелия, глядя на свое растерянное отражение. – Я больше не могу проходить сквозь зеркала.
<p>Обрывки воспоминаний</p>Я думаю, мы все могли бы жить вполне счастливо – Бог, я и остальные, – не будь той проклятой Книги. Она внушала мне отвращение. Я знал, чтό меня связывает с ней (и как ужасно связывает!). Но в полной мере я осознал это позже, много позже. А тогда я ничего не понимал, я был слишком глуп.
Да, я любил Бога, но ненавидел Книгу, которую Он раскрывал по всякому поводу и без повода. Это Его забавляло. Когда Бог приходил в доброе расположение духа, Он писал. Когда Он гневался, Он тоже писал…
Воспоминание начинается с детской книжки.
Видение не дает никаких подсказок о месте, в котором он находится, однако изобилует подробностями о самой книге.
Значит, это важно.
На больших цветных картинках изображены роскошный восточный дворец, оазис, затерянный посреди песков, обнаженные женщины, скрывающие наготу под покрывалами бирюзового цвета, и везде один и тот же персонаж – всадник с золотисто-загорелым лицом.
На первый взгляд, ничего интересного.
Сквозь толщу воспоминаний ему удается расшифровать чувства, которые он испытывал, глядя на картинки. Очарование и зависть.
Когда-то давно Один хотел походить на всадника из детской книжки. Он не нравился себе таким, каким был в действительности.
Неужели все дело в этом?
Картинки ничего не могут ему рассказать, и тогда он решает сосредоточить все силы памяти на тексте. Он написан древним языком – на одном из таких люди говорили до Раскола. Это не тот язык, на котором говорит Один. Бог обучал их дома другому языку, и на нем когда-нибудь, с разными акцентами, будут изъясняться потомки. Бог, видимо, пытался приспособить язык книги к детскому восприятию: он помнит, как разбирал без особого труда буквы, составлявшие ее название: «НЕОБЫКНОВЕННЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПРИНЦА ФАРУКА».
Так вот оно что. Теперь он понимает глубинную причину воспоминания. Он хотел, чтобы эта книга для детей стала его личной Книгой.
