— Бывал я у рыбаков… И уху ел. Ничего особенного. Как говорят, рыба слаще, когда водки больше.
— К натурализму сводишь, Лёва. Зря. Ловцы — народ особый. Они, как дети. У них душа бархатная и чуткая. Тут Мане[3] нужен, чтобы запечатлеть их естественную человеческую суть! Ловцы это!.. — Карагулькин сделал большие глаза и развёл в стороны руки, не находя слов.
— А рыбачки? — съязвил Вольдушев. — Живописца вспомнил! Чего ты его приплёл? С какой стати?
— Люблю я природу, Лёвушка, — осклабился Карагулькин, — чтобы всё естественное, прямо от самого корня. Гляжу, забрало и тебя, брат. Вон ты как на повариху-то зыркал. А говорил, не надо баб?
— Кончай, народ собирается.
К ним осторожно приближался Валентин, явно не желая мешать разговору. Карагулькин поманил его пальцем.
— Сделай милость, дружище, — секретарь подмигнул по-свойски, — помоги Льву Андреевичу раздеться, а то он запарился. Да принеси нам что-нибудь лёгонького для разминки.
— Приказано показать вам судно, — смутился тот, принимая от Вольдушева пиджак.
— Ничего, дружок. Делай, что я сказал. А кораблик ваш я Льву Андреевичу сам покажу.
Не прошло и двух минут, как появился столик с подносом и второе плетёное кресло. На подносе темнели запотевшие бутылки пива и светлели графинчик с рюмочками и стаканами. Вольдушев не успел раскрыть рта от удивления, Карагулькин опередил его:
— Мой вкус здесь знают. А водка без пива, сам понимаешь… Ну, поехали!
Они выпили и откинулись на спинки кресел, наслаждаясь.
— Ты что же? — вернулся первым на землю Вольдушев. — К самому Астахину меня привёз?
— А что Астахин? Рыбак, как все, — беспечно махнул рукой Карагулькин.
— Разве? — наливая пива в стакан и сделав глоток, продолжал Вольдушев. — Чурбанова, я знаю, он принимал со всем штабом управления милиции. Сувениры готовил, когда провожали Щёлокова… «Кавиар» у него, слышал я, высшего качества!
— Разговорился ты, Лёва! Ну, принимал он и Чурбанова, и Щёлокова!.. И всех примет, когда прикажем! Что тебе Астахин?.. Сегодня он, а завтра другой. Я вот разберусь, почему он нас не встретил! Зазнался Рудольф. Зажрался. Баб меняет, как перчатки. Одна забеременела, вторую притащил. Спортсмены какие-то бегают! Я же его предупреждал, чтобы не менял людей! Не притаскивал чужаков! Какого чёрта!..
— Не соскучились? — удивительно чистый голосок, словно колокольчик, перебил возмущённую речь Карагулькина.
Это повариха с подносом фруктов спешила к гостям.
— Спасибо, Викочка, — поцеловал ей руку Карагулькин.
Исполнено это было впечатляюще, и Вольдушев позавидовал: он так бы не смог, тренируйся хоть десяток лет.
— Викочка, что-то вы нас забыли, — кокетничал между тем секретарь. — С шефом вашим отдельный разговор, а Матвеич куда запропастился? Вы бы нас не оставляли.
— Я у плиты дежурю. Накормить, напоить… А Матвеич?.. Да вот и он.
Действительно, от кормы рыбницы к гостям торжественно шествовала необычная процессия. Впереди вышагивал, не сменив рыбацкой хламиды, улыбающийся Матвеич. Два полуголых мальца лет шестнадцати следом несли здоровенного живого осетра с жёлтым брюхом. Курносый красавец ещё дёргался от возмущения, что его вытащили на свет божий из воды, но рядом страховал носильщиков вёрткий Валентин. Вольдушев даже подскочил в кресле от неожиданности; Карагулькин, привыкший к подобным зрелищам, оставался бесстрастным. Матвеич скомандовал, и носильщики послушно замерли, как древние рабы с палантином. Рыбак торжественно оглядел гостей, принял от Валентина сверкнувший на солнце тесак, наклонился над осетром и коротким движением распахал брюхо от башки до махалки. Чёрным жемчугом вывалилась икра. Валентин подал рыбаку банку с солью. Тот набрал горсть, густо посолил икру и кивнул поварихе. Та вручила ему две краюхи свежеиспечённого хлеба, издававшего неповторимый аромат. Пробрало наконец и Карагулькина, у него заблестели глаза.
— С приездом вас, желанные гости! — торжественно рявкнул Матвеич, выплёскивая содержимое графинчика в два стакана и бережно вручая их Карагулькину и обомлевшему Вольдушеву. — Примите от чистого сердца!
