Андропов всё чаще засиживался в кабинете допоздна, раз за разом до мельчайших тонкостей разбирая ход оперативных мероприятий по злосчастному делу, лично изучал объёмные тома в поисках чужих и собственных просчётов, но ошибок не находил. Одна мысль всё чаще терзала его: случилось то, чего он больше всего опасался — переступив черты дозволенного, Генеральный секретарь, руководитель страны, растоптал последние представления о справедливости, ещё остававшиеся в народе. Сенька Цвигун и тот, не сдержавшись, застрелился… Чего же ждать дальше?..
Из окна заметно тянуло холодом. Андропов вышел из-за стола, отдёрнул штору, задержался взглядом на пустынном пространстве площади за стеклом. Ничего не привлекало внимания, не шевелило душу — умерло. Свинцовое небо низко висело над Лубянкой, металлическая фигура Феликса плавала в густом тумане. Влажная мерзлота проникала и сюда, в его кабинет, сквозь каменные стены. «А вроде весна?..» — подумалось ему с безразличием. От пустоты и гнетущего одиночества щёлкнул кнопкой, погасил свет. Стало совсем мрачно. «Не так ли здесь бывало в тридцать седьмом году?.. — тоскливо подумалось опять. — Стреляли неугодных прямо в кабинетах, не хоронили, закапывали в подвалах, ходят слухи, что контора их сплошь покоится на костях расстрелянных „врагов народа“… неугодных стирали с земли, а соперники плясали на их останках… Вот и под его ногами что-то поскрипывает. Не кости ли убиенных?.. Ягода, Ежов, Берия — все в подвалах нашли бесславную погибель…» Вздрогнув, он шагнул к спасительной кнопке, вспыхнули лампочки. «Нет, — начал успокаиваться он, то скрипел под ногами паркет. — А ведь можно и с ума сойти!..»
Постучавшись, осторожно просунул голову в дверь помощник, встревоженный его игрой со светом.
— Пригласите-ка ко мне Казимира Артуровича, — скомандовал он, забыв про поздний час.
Помощник неуклюже развернулся и исчез. Андропов взял его с собой из ЦК. Помощник не щёлкал каблуками, не умел стоять по команде «смирно», его почему-то покачивало. Вообще он никогда не был военным, не служил в армии из-за сильной близорукости, так же как и его начальник. Он не мог делать ничего из обязательного армейского реестра, но именно этим привлёк Андропова. Тот ценил другие его качества: умение молчать, делать всё точно, своевременно и качественно, а главное — тот был предан пуще собаки.
За спиной тихо открылась дверь. Кашлянув, вошёл человек — без приветствия: виделись ещё утром, остановился на пороге, после кивка хозяина кабинета скользнул к дивану и устроился там, поджав ноги. Был он тощ и высок, с торчащей головкой на тонкой шее, словно гвоздь со шляпкой.
— Засиделся допоздна и ты, Казимир, — не поднимая глаз, Андропов машинально полистал страницы лежащего перед ним уголовного дела. — Что-то тебя лихоманка бьёт? Не приболел случаем?
— Всё ладушки, Юра, всё ладушки, — поёживаясь и потирая ладони, тот вжался в спинку дивана. — Когда к нам тепло заглянет?
— Удалась беседа с Рекунковым?
— Как сказать… И так, и не так…
— Ну-ка поподробнее, — захлопнув дело, Андропов решительно отодвинул его от себя, расчищая место. — Кофе горячий будешь?
— Лучше бы коньячку, но ты же не держишь, — Казимир блеснул еврейскими глазами. — Пожалуй, не откажусь от чая.
Помощник доставил обоим чай.
— Рекунков теперь в большом напряге, — прихлебнув горячего чая, Казимир горько ухмыльнулся. — Но после твоего звонка не манежил меня в приёмной. Принял даже радушно. Но, видно, достаётся Александру Михайловичу после нашего демарша с Медуновым. Щёлоков наглеет с каждым днём. Мне даже жалко стало Рекункова. Оглобля, так и не присел, со мной беседуя, всё за спину держался.
— У него ж корсет, он его после фронтового ранения не снимает, позвонки-то не держат.
— Мерил кабинет длинными шажищами, хмурился всё время… Я его про наши задумки по этому делу начал пытать, он разговор скомкал.
— Ну и чего? — не стерпел Андропов. — Не поддержал?
— Попросил время подумать.
— Некогда думать! Пока советчики и лизоблюды опять нас не опередили, надо действовать и довести до конца операцию в Гурьеве и в Астрахани. На Дальний Восток нам уже не дотянуться.
— Тяжко потерять такого человека, как Найдёнов… — опустил голову Казимир. — Виктор Васильевич — это утрата не для одного Генерального прокурора, это всей прокуратуры страны утрата! Сломают теперь нам весь «Океан». Жорик Эфенбах, блестящий следак, а богу душу отдал в пятьдесят лет, мальчишка, можно сказать. Костюка, прокурора Сочи, каких не найти днём с огнём, сожрали! Щёлоков своих шерстит до сих пор, только пыль летит!
— Давай ближе к делу, Казимир, — прервал его Андропов. — Как Александр Михайлович встретил наши предложения?
— С пониманием, но…
