В 1931 году Горгулов издает в Париже на французском языке небольшую брошюру о России под названием «Национальная крестьянская». По его теории, государство должно управляться жесткой дисциплиной «национальной» и «военно-политической» партией во главе с диктатором.
При других формах правления Россия не выживет и рассыплется в прах. Вся исполнительная власть должна полностью формироваться из ее кадров. Преследуются всякие идеи социализма, монархизма и крупного капитала (олигархии). Лица, не принадлежащие к титульной нации — русским и православной религии, лишаются ряда политических прав. Единственный способ свержения большевистского режима, как правило, понимаемого как власть евреев, — внешняя интервенция.
Это его нацистские взгляды.
После убийства советская и зарубежная коммунистическая и вообще вся левая печать рисовала Горгулова типичным «озлобленным белогвардейцем», поддерживая идею «белого заговора» с целью вовлечения Франции в войну с Советской Россией, предательски заигрывавшей с кайзеровской Германией.
Полпред СССР в Париже Валериан Савельевич Довгалевский высказал глубокие соболезнования от Советского правительства и сообщил, что «убийство воспринято во всем Советском Союзе с возмущением», назвав теракт русского националиста Горгулова «новым Сараевским убийством».
Суд над преступником — убийцей происходил перед судом присяжных департамента Сена. Члены суда внимательно рассмотрели следственные версии и пришли к главному и очевидному выводу — о виновности подсудимого россиянина.
Горгулов на суде вел себя вызывающе: он перебивал выступающих, сходился в перепалках с присяжными и другими членами суда. Создавалось впечатление, что он действительно страдает психическим расстройством, но медицинские эксперты опровергли этот диагноз еще до суда.
«Русский народ — страдалец, — кричал он. — Мои симпатии не на стороне большевиков, а тем более с царем, предавшим страну, а с социалистом и демократом Керенским».
Немного успокоившись, словно отдыхая от эмоциональной речевой нагрузки, в конце процесса он вскочил и взревел:
— Убейте меня, как вы убили мою страну! Вы погибнете во всемирной катастрофе!
Смягчающих обстоятельств суд не нашел, и Горгулов был приговорен к смертной казни.
Илья Эренбург, присутствовавший на судебном процессе, так описывал поведение Горгулова и окружающую обстановку:
По другим данным, осужденный приветствовал приговор словами:
Кассационный суд отклонил жалобы адвокатов Горгулова. Преемник Думера Альбер Лебрен отклонил и прошение о помиловании.
Изобретение докторов Жозефа Гильотена и Антуана Луи — разборная гильотина 14 сентября 1932 года была установлена прямо на мостовой бульвара рядом с воротами тюрьмы Санта без эшафота. Поэтому не все из почти трех тысяч зевак, собравшихся поглазеть на казнь россиянина, могли разглядеть картину приведения приговора в исполнение.
По пути к гильотине Горгулов выпрямился. Он был сосредоточен, считая, что бесславие — худшая кара, чем смертная казнь. Быстрым, горным потоком в памяти пронеслась вся его жизнь, которую он считал правильно сделанной, а потому фанатично был предан ей. Сожаления не существовало в этот момент для него. Осуждения своего поступка он не признавал. Идя к месту казни, он вдруг запел «Варшавянку».
Перед казнью Горгулов, поцеловав крест, сказал православному священнику:
— Я ничего не боюсь… я предан русскому крестьянству… Надеюсь, что еще не рожденный мой ребенок не станет коммунистом. Прошу вас передать моей жене слова любви и прощения.
