Итак, в каждой столице мира есть свой собственный район красных фонарей: бульвар Сен-Дени в Париже, Де Валлен в Амстердаме, Пикадилли в Лондоне, Ораниенбургштрассе в Берлине. В Москве, как это ни покажется странным, такого района в наши дни нет. А вот в XIX веке таковой был. На улице Грачевка (или Драчевка) и Сретенском бульваре, в Головином, Соболевом и Пильниковом переулках на протяжении нескольких десятилетий была сконцентрирована основная масса публичных домов города — так называемых «бардаков». Были даже свои собственные фонари, которые Александр Куприн, первым из русских классиков поднявший тему проституции, описывал в своей повести «Яма» таким образом: «Круглый год, всякий вечер, — за исключением трех последних дней Страстной недели и кануна Благовещения, когда птица гнезда не вьет и стриженая девка косы не заплетает, — едва только на дворе стемнеет, зажигаются перед каждым домом, над шатровыми резными подъездами, висячие красные фонари». «Ни в одном городе, не исключая Парижа, вы не найдете такого проявления народного разврата, как в этой местности Москвы», — отмечал писатель и журналист Петр Дмитриевич Боборыкин.
В этих местах, а именно — в Соболевом переулке, в подвальном этаже дома церкви Святого Николая на Грачевке, в котором пахло сыростью и через окна виднелись одни только пятки прохожих, жил Антон Павлович Чехов. Вероятно, репутация этого района сильно смущала великого писателя, раз однажды он обвинил Алексея Сергеевича Суворина, издателя «Нового времени», что тот в своей газете обходит эту щекотливую тему стороной и совершенно не обличает торговлю телом.
Чехов знал, о чем говорил. На протяжении многих лет головной болью добропорядочных жителей Соболева переулка был расположенный здесь бордель, и не простой, а высшего разряда, под названием «Рудневка». Штат борделя был невеликий — всего восемнадцать порочных женщин, и каких! Здесь царили роскошь и комфорт, поэтому заведение процветало; желающих посетить это знаковое место было хоть отбавляй. Знатоков любовных утех привлекала комната, получившая название турецкой: «Стены этой комнаты, потолок, пол, двери обиты недешевыми коврами; около стен поставлены мягкие кушетки, посредине стоит двуспальная роскошная кровать с пружинами; над кроватью висит щегольская люстра и в заключение по стенам несколько зеркал». Некоторые небезынтересные штрихи в обстановку номеров вносит и Александр Куприн: «Она привела его в свою комнату, убранную со всей кокетливостью спальни публичного дома средней руки: комод, покрытый вязаной скатертью, и на нем зеркало, букет бумажных цветов, несколько пустых бонбоньерок, пудреница, выцветшая фотографическая карточка белобрысого молодого человека с гордо-изумленным лицом, несколько визитных карточек; над кроватью, покрытой пикейным розовым одеялом, вдоль стены прибит ковер с изображением турецкого султана, нежащегося в своем гареме, с кальяном во рту; на стенах еще несколько фотографий франтоватых мужчин лакейского и актерского типа; розовый фонарь, свешивающийся на цепочках с потолка; круглый стол под ковровой скатертью, три венских стула, эмалированный таз и такой же кувшин в углу на табуретке, за кроватью…» Куприн явно скромничал, поскольку речь шла о борделе высокого уровня, и все москвичи об этом знали.
(Интересный факт: в советскую эпоху в том самом здании публичного дома «Рудневка» какое-то время находился НИИ спецтехники МВД СССР. В главном зале, украшенном скульптурами фривольных дам и пухлых ангелочков, проходили партийные собрания и иные серьезные мероприятия.)
Примерно такого же высокого уровня было другое московское заведение — публичный дом «Мерц» в Пильниковом (Печатниковом) переулке, но о нем не сохранилось практически никакой информации.
Наверное, это покажется странным, однако популярность Грачевке и ее окрестностям принесли не эти фешенебельные бордели, а самые что ни на есть дешевые притоны, среди которых наиболее страшным и в то же время самым знаменитым был так называемый «Ад».
Неравнодушный современник, писатель Александр Иванович Левитов, в своей книге «Московские норы и трущобы» рассказывал: «Между многоразличными московскими приютами падшего человека… нет ничего подобного грачевскому “Аду”. По гнусности, разврату и грязи он превосходит все притоны…»
