Были здесь и проститутки, и люди различных темных профессий, и просто нищие. Всем было предоставлено право требовать кушанья и напитки, перечисленные в обширном меню. Блюда подавали официанты во фраках и в белых перчатках. На улице, у дверей трактира, стояли двое городовых, назначенных сюда для соблюдения порядка и для того, чтобы не пускать постороннюю, то есть “чистую” публику. Городовых назначил, после специального собеседования с дядей Яшей, сам пристав полицейского участка, весьма заинтересовавшийся этой невиданной свадьбой.
Жених и невеста сидели во главе длиннейшего стола. Невеста была в белом газовом платье, которое выбрал для нее Грин. Рядом с прибором невесты стоял большой букет из флердоранжей — символ девственности. Жених был в новом фраке с галунами и большими медными пуговицами, на которых стояла буква “Л” (“Лиссабон”).
Пировали долго. Ели, пили, пели и танцевали бальные танцы — падепатинер и польку “Трам-блям”. Четыре баяниста играли по очереди, без перерыва.
Блатная публика и девицы “легкого поведения” попросили разрешения спеть хором “Щеголяй!”. И они вместе с новобрачными залихватски спели эту песню под грохот двух сотен каблуков.
Однако вернемся к нашему повествованию. Кстати, все ли знают, что открыть бордель кому угодно и где вздумается было невозможно? Существовали специальные «Правила для содержательниц борделей», утвержденные министром внутренних дел в 1844 году, которые следовало беспрекословно выполнять. Во-первых, официальный бордель не должен был иметь никаких вывесок, во‐вторых, расстояние от него до приличных заведений типа церквей, школ и училищ должно было быть «достаточно большим». Насколько именно — не уточнялось.
В этом любопытнейшем документе расписывались такие детали, что невольно улыбаешься, читая его. К примеру, внутри публичного дома разрешалось иметь пианино и играть на нем. Все остальные игры были запрещены, особенно — шахматы. То есть затуманивать мозг интеллектуальными занятиями возбранялось категорически. Также было запрещено украшать дом портретами царственных особ, ну это, в общем-то, логично.
К концу XIX века среди дорогих и престижных борделей Москвы стала выделяться гостиница «Англия», расположенная на углу Столешникова переулка и Петровки. Гостиницей она стала позже, а изначально строилась как роскошный бордель. И произошла здесь одна история, после которой первенство этого борделя в определенных кругах стало фактом неоспоримым. А дело было так.
Поздней июньской ночью 1882 года в московскую гостиницу «Дюссо» вбежала напуганная до смерти и заплаканная проститутка Шарлотта Альтенроз с криками, что у нее в номере в гостинице «Англия» внезапно скончался военный. Эта кокотка неизвестной национальности, приехавшая вроде бы из Австро-Венгрии и говорившая по-немецки (поэтому многие считали ее немкой), занимала в нижнем этаже «Англии» роскошный номер и была знакома всей гулящей Москве. Клиентами ее были сплошь господа офицеры или столичные аристократы. Словом, пользовалась она в этой среде колоссальной популярностью.
И все было бы ничего, если бы этим самым военным не оказался герой среднеазиатских завоеваний Российской империи и Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, освободитель Болгарии, генерал от инфантерии Михаил Дмитриевич Скобелев. В Москве он был проездом, по пути в свое имение под Рязанью. Его сопровождали несколько штабных офицеров и командир одного из полков барон Розен. Михаил Дмитриевич остановился в гостинице «Дюссо», намереваясь 25 июня выехать в Спасское, чтобы пробыть там до больших маневров. А вечером неожиданно отправился в гостиницу «Англия», к той самой Шарлотте.
Вот как описывал эту историю Владимир Гиляровский в своей книге «Мои скитания»: «…Я ездил на охоту, в свой лесной глухой хутор, где я пробыл трое суток, откуда и вернулся в Ильинский погост к Давыду. Встречаю его сына Василия, только что приехавшего. Он служил писарем в Москве в Окружном штабе. Малый разбитой, мой приятель, охотились вместе. Он сразу поражает меня новостью:
— Скобелев умер… Вот, читайте.
Подал мне последнюю газету и рассказал о том, что говорят в столице, что будто Скобелева отравили.
Тут уж было не до Чуркина. Я поехал прямо на поезд в Егорьевск, решив вернуться в Гуслицы при первом свободном дне.
Я приехал в Москву вечером, а днем прах Скобелева был отправлен в его рязанское имение.
В Москве я бросился на исследования из простого любопытства, так как писать, конечно, ничего было нельзя.
