Пройдя перед идолом и помолившись, процессия перестроилась и побрела по длинной скалистой тропе к самому монастырю. Там в большом зале с низким потолком в золоченом кресле сидит первый лама в окружении своих учеников. Перед ними стоят низкие столики. Всем раздают чаши, в которых мука смешана с водой. В полной тишине мы едим это желтоватое, не особо вкусное месиво с кусочками каких-то овощей.
Лама затевает со мной долгий разговор, из которого я почти ничего не понимаю, несмотря на все усилия переводчика. Его мистические теории вступают в противоречие друг с другом, а когда я пытаюсь разобраться в их хитросплетениях, наталкиваюсь на вежливую улыбку и уверения, что я все пойму в нужное время. Я спрашиваю ламу о некоторых европейцах, которые, как мне говорили, являются последователями буддизма. Он никогда не слышал о них, но вежливо добавляет, что, возможно, знает их под другими именами. Нет, он не может определить их по национальности, потому что это не их метод работы. Да, он находится в духовной связи с людьми всего мира. Нет, он не интересуется политикой. Далай-лама - одно из воплощений Будды, но переселение душ не является исконным буддистским верованием, это ‹зараза индуизма›.
Является ли в его понимании буддизм тайным культом? Совпадает ли он с концепциями далайламы и его последователей на Тибете? - Да. - Почему это учение тайное? - Потому что оно пока еще недоступно большинству людей.
Вновь забили барабаны, и я почувствовал, что со мной что-то происходит: вещи меняют свою форму, и, кажется, между зарождением мысли в моем сознании и моментом проходит слишком много времени. Я уже устал сидеть и, если бы музыка играла быстрее, с удовольствием пустился бы в пляс. Как будто в ответ на мое невысказанное желание ритм убыстряется - во всяком случае мне так кажется. Но я вдруг замечаю, что не способен даже пошевелиться.
Когда я уезжал из Кашмира, один индиец сказал мне: ‹Не подходите слишком близко к этим ламам, они вас загипнотизируют›. Теперь я вспоминаю об этом предупреждении, но не могу на нем сконцентрироваться: мысль то приходит, то снова уходит. Нечеловеческим усилием воли я перевожу взгляд на часы: мы здесь уже час. Смотрю на лам: они, кажется, полностью погружены в созерцание. Лишь первый лама неотрывно смотрит на меня; его взгляд не излучает ни малейшей опасности, одну только уверенность, что я - это уже не я, что реальность далеко от меня. Я поднимаю глаза на факел, который горит в светильнике в другой стороне комнаты: его пламя приняло зловещий оттенок.
Мой переводчик снова заговорил, и звук его голоса успокаивает меня. Он переводит мне слова мудреца о жизни, о смерти, о миссии человека на Земле, о божественности матери, о бессодержательности любой вещи, об освобождении человека благодаря ‹Срединному Пути›.
Я чувствую правоту этих слов, понимаю, что все остальное не имеет значения, что в речах ламы заключена единственная истина. А он советует мне попытаться освободить мой дух от тела, и тогда я получу то, что мне действительно нужно, а потом достигну стадии, где уже ни в чем не буду нуждаться. Мне кажется, что это настоящая, истинная философия. Я желаю лишь одного: сидеть и слушать этот голос, ждать, пока мне переведут слова ламы, чувствуя, что это именно то, что я хочу знать.
Я просыпаюсь на груде шкур в холодной келье, где гуляют сквозняки. В горле у меня пересохло, мне страшно хочется пить, нет даже сил произнести хоть слово. Несмотря на усталость, я должен найти воду. Выхожу из кельи, прохожу через бесчисленные коридоры и обнаруживаю, что нахожусь под землей. Наконец я выбираюсь на свежий утренний воздух и, вдыхая его полной грудью, ищу ручей, который заметил раньше из монастыря. Он оказывается совсем близко. С наслаждением пью воду. Вокруг прогуливаются монахи, не обращая на меня никакого внимания. Я возвращаюсь в монастырь, но не могу найти свою келью.
Тогда я направляюсь к центральному залу приемов, при входе в который обнаруживаю стопку чашек - из них мы ели вчера вечером. К краям одной из них пристало немного желтого теста. Повинуясь мгновенному порыву, я соскребаю чуточку этой пищи, заворачиваю в платок и прячу в карман.
После встречи с моим другом Оргуном я прощаюсь с монастырем. Меня любезно приглашают вернуться сюда, когда я только пожелаю. Теперь, говорит Оргун, у меня есть над чем поразмыслить.
