Товарищ председателя Петроградского отделения Всероссийского Союза поэтов —
Член издательской коллегии «Всемирной Литературы» — (подпись неразборчива).
Но это благородное письмо смелых людей уже не могло ничего изменить, так как решение губчека было принято 24 августа 1921 года, а сохранившийся документ был зарегистрирован в секретном отделе Петргубчека за входящим № 4/24 только 4 сентября 1921 года.
За ним пришли ранним, ослепительно ярким утром 30 мая 1922 года. В московскую квартиру номер шесть по улице Воровского неожиданно нагрянула опергруппа. Открывший им дверь заспанный хозяин с холеной профессорской бородкой поначалу даже не сообразил, что перед ним сотрудники ГПУ: во-первых, почему их так много, а во-вторых, почему они заявились в такую рань?
— Чем могу быть полезен, господа? — поинтересовался он, с изумлением оглядывая незваных гостей.
Следователь Киятковский острым взглядом окинул хозяина квартиры и усомнился в том, что стоявший перед ним полуодетый мужчина действительно Ильинский—потомственный дворянин, бывший офицер царской армии.
— Так вы Ильинский или нет? — вопросом на вопрос отозвался следователь.
Хозяин квартиры промолчал и, сощурив глаза, неожиданно улыбнулся Киятковскому. Тот от этой непонятной улыбки еще пуще разошелся:
— А чему вы улыбаетесь?
— Да просто так. Без причины.
— Так вы кто? Ильинский или нет?
Не отвечая, хозяин квартиры продолжал загадочно улыбаться. Следователь подумал, что «контра» издевается над ним, и, рассвирепев, закричал ему в лицо:
— Перестаньте, наконец, зубы скалить! Быстро одевайтесь и захватите с собой документы, удостоверяющие вашу личность.
Лицо Ильинского затвердело: хамства он не терпел.
— Ну нет, господа, сначала я должен удостовериться, кто вы такие, — холодно произнес он.
Киятковскйй переглянулся с одним из оперативников, тот выдвинулся вперед, достал из кармана свернутый вдвое небольшой листок бумаги и помахал им перед глазами Ильинского с таким видом, будто был чрезвычайно горд предоставленной ему возможностью поставить на место этого «контрика».
— Моя фамилия — Борисов, — представился он и подал хозяину квартиры бумагу. — А это ордер на ваш арест и производство обыска.
Ильинский развернул листок и начал молча читать.
Ознакомившись с документами, побледневший Ильинский хотел что-то сказать, но слова застряли у него в горле. Пауза длилась несколько секунд, потом он вдруг снова улыбнулся и задал неожиданный для всех вопрос:
— А почему вы засомневались, что я — это я?
— Да потому, что вы выглядите намного старше своих лет, — заметил Киятковский.
— Все это, господа, не от хорошей жизни, — обронил Ильинский и тяжело вздохнул.
— О вашей нехорошей жизни мы давно уже знаем, — отпарировал с сарказмом все тот же Киятковский. — Потому и пришли за вами, чтобы разобраться, почему вы не «по-нашему» живете…
— Но для этого не обязательно куда-то ехать. Я могу и здесь все рассказать.
— Показания вы будете давать на Лубянке. — Следователь повернулся к Борисову — Отвезите его в мой кабинет, а мы в это время будем проводить в его квартире обыск.
— Э нет, господа! Так не делается. Проводить обыск без понятых и в мое отсутствие вы не имеете права. Поэтому никуда я отсюда не поеду. Это во-первых. А во-вторых, извольте объяснить, на каком основании вы намерены арестовать меня?
— Вы обвиняетесь в проведении контрреволюционной деятельности.
— Это чушь собачья! Вы даже не удосужились, как я понял, изучить личность обвиняемого. Как можно говорить о какой-то контрреволюционной деятельности, если до октября семнадцатого года я трижды арестовывался за распространение революционных идей. Одно это уже исключает возможность подозревать меня. Но если это даже и так, то я хотел бы услышать, что именно послужило основанием для ареста?
Щека Киятковского дернулась.
— Вы подозреваетесь в проведении шпионажа в пользу Польши, — ответил он.
— Ах вот оно что! Действуете, значит, по старому принципу: был бы человек, а дело состряпать всегда можно. В самом деле, а кто у нас ни в чем не виноват? Все виноваты в чем-нибудь…
И обращаясь уже не к следователю, а к Борисову, спросил:
— И что… у вас уже есть доказательства, что я — польский шпион?
— Пока нет, — растерялся оперработник, — но…
