Утром отправились вместе с хозяином осматривать город. Забрались на гору Цмрок, откуда Загреб – столица Хорватии, – окаймленный, точно зеленой рамкой, садами и виноградниками, был виден как на ладони. На восточной окраине его виднелся большой парк с прудами и длинными тенистыми аллеями. От города с сохранившимися узкими улочками, переулками, тупичками веяло стариной.
– Вон Театральная площадь, – показывал и объяснял Рибар. – На ней оперный театр. А вон здание университета. Наш город – хранитель вековой культуры хорватского народа.
Хозяин долго и много говорил о страданиях и борьбе хорватов с юрманцами и итальянцами за свою свободу и независимость, называл имена писателей и поэтов, воспевавших дружбу между славянами, призывавших народ на борьбу с угнетателями.
– А там видите заводик? – показал он в южную часть города. – Ранее этот заводик принадлежал немцу Сименсу. Он выпускал телефонные аппараты, трансформаторы, электрооборудование. Теперь хорватский народ будет его хозяином…
Ожогин слушал Рибара, а думал о своем. Тайные тропы, начавшиеся в партизанской зоне, довели их до Югославии – до Белграда, до Загреба. Но и здесь они не кончались. На этих тропах друзья столкнулись с предателями интересов родины, с матерыми гитлеровскими разведчиками, с гестаповцами, с представителями секретной службы США. И тропы тянулись дальше. По ним пошел на советскую землю изменник Саткынбай, на них приютились Клифтон, Марквардт, Золотович. Наследство гитлеровцев осваивалось подозрительно быстро.
Перед обедом Рибар сказал:
– Я достал у друзей бутылочку отличной сливовицы, и мы ее сейчас разопьем.
Старуха подала на стол отварной картофель с приправой из жареного лука, кислое молоко.
Хозяин разлил сливовицу по маленьким стаканчикам.
– За встречу и за дружбу! – сказал он.
Чокнулись и выпили. Рибар предложил новый тост:
– За партизан! За тех, кто сложил свои головы. За мою жену Лолу…
Когда выпили, послышался стук в дверь. Рибар вышел из-за стола в прихожую и через несколько секунд вернулся.
– Среди вас детского врача нет? – спросил он.
– Нет-нет! – ответил Ожогин.
– Значит, я не ошибся.
Выждав некоторое время, чтобы хозяин не мог связать их уход с появлением посыльного Золотовича, друзья объявили, что им надо обязательно попасть в советскую комендатуру, и покинули дом. На другом конце квартала их ожидал человек Золотовича с забинтованной рукой.
Часа через полтора-два Ожогин, Грязнов и Ризаматов уже беседовали с советским комендантом в звании майора. В их карманах лежали обещанные Клифтоном удостоверения, югославские ордена, грамоты к ним и советские деньги, врученные Золотовичем.
– Выходит, отвоевались? – улыбнулся майор, возвращая просмотренные документы. – Насчет вас я получил предписание из Белграда. Можете не волноваться: завтра будете в Москве. Скажите свой адрес. Я раненько утром пришлю машину, а то до аэродрома далеко. А пока отдыхайте.
…Как и в прошлую ночь, хозяин разостлал на полу плотный войлок, покрыл его грубошерстным одеялом, простынями, положил подушки.
– Ложитесь пораньше, коли рано вставать, – посоветовал он и ушел во вторую комнату.
Друзья улеглись, и почти сразу в комнате водворилась тишина.
Никита Родионович проснулся от чьего-то прикосновения и, открыв глаза, увидел перед собой склонившегося хозяина с лампой в руке. Он был бос, в ночном белье.
– Я бы очень хотел поговорить с вами – ведь завтра вас уже не будет… Я попрошу вас о маленькой любезности…
Не задавая вопросов, Ожогин быстро встал, оделся.
Сели за стол. Некоторое время молчали. Хозяин, видимо, думал, с чего начать.
Наконец, преодолев внутреннее волнение, он заговорил нерешительно, полушепотом:
– Почему я решил сказать вам кое-что? Я думал, много думал. Прошедшую ночь я не спал, все думал… Ведь вы русские, советские, там у вас все ясно… и мне вы можете поверить. То, что вам совершенно ясно, здесь нам, мне, в частности, и кое-кому из моих друзей, очень неясно и даже непонятно…
Ожогин, напрягаясь, вслушивался в слова Рибара.
– У меня была жена. Я жил с ней четырнадцать лет. Мы вместе были в партизанском отряде. Она была связной и в прошлом году бесследно исчезла.
– Как?
– Так… исчезла. Она пошла с пакетом к Ранковичу и не вернулась… Нет-нет, – видя, что Ожогин хочет задать еще вопрос, предупредил он, – в пути она не погибла. Я все узнал после… Она дошла, вручила пакет Ранковичу, а потом… потом ее расстреляли. Она была коммунистка. Я в нее верил, как в себя… Но это мое личное дело. Вы можете по-всякому думать… Я уже все пережил, перестрадал. Но если бы только это было непонятно! Если бы только это! За нею, за женой, было одно преступление…
– То есть?
– Она отказалась выполнять секретные поручения американского капитана Рейда. Вам это непонятно, но так было. Рейд являлся представителем США при главном партизанском штабе в Хорватии. Он дважды вызывал жену, и дважды она отказалась от его поручений. Так неужели за это?
