Маленький самодельный хауз окружали кусты цветущего золотого шара, на круглой клумбе среди пышных астр красовались бархатистые розы; дорожка, ведущая к дому, была усажена уже утратившим свои цветы касатиком.
Под тенистой шелковицей стоял низенький столик, по обе стороны его были постланы ковровые дорожки.
На столике лежали дешевые конфеты в крикливой обертке, горкой возвышались виноград и персики, а у самого края стола примостилась стопка лепешек.
Саткынбай вынес из дому два фарфоровых чайника, уселся у стола, вытер полотенцем пиалы и разлил чай.
– Вы мне все-таки расскажите, – попросил Саткынбай, – почему Юргенс вдруг решил покончить с собой?
Никита Родионович пожал плечами, поставил пиалу на стол. Трудно ответить на такой вопрос. Он и сам толком не знал, что побудило Юргенса застрелиться. Видимо, другого выбора не было: гитлеровская Германия оказалась на краю пропасти.
– И вы видели, как его хоронили? – продолжал интересоваться Саткынбай, подливая себе и Ожогину чаю.
– Видел собственными глазами, как опускали в могилу, засыпали землей, как плакала его жена.
– Вот жену его я не знал, – признался Саткынбай и покачал головой. – А все же он дурак! Не рассчитал. Теперь такие, как он, нужны там, в Западной Германии. Им американцы дали работу, и они неплохо живут.
– А вам откуда это известно? – усмехнулся Ожогин.
– Как откуда? – удивился Саткынбай. – Из печати, а потом, я регулярно слушаю «Голос Америки», «Би-би-си». Иногда даже слышу кое-какие знакомые фамилии. Я ведь почти всю Германию исколесил, десяток лет в ней пробыл.
Во дворе никто не показывался. В уголке на нашесте петух ворчливо подталкивал курицу, усевшуюся на ночевку. Солнце заходило, лучи его скользили по железной крыше аккуратного домика. На ступеньках, у входа в дом, играла кошка с котятами.
«Кто же здесь живет? – размышлял Ожогин, слушая Саткынбая. – И действительно ли это квартира Саткынбая?»
А Саткынбай, развлекая гостя, пространно рассказывал о своем пребывании в Германии, о легкой и сытой жизни без тревог и волнений, о том, как он усердно совершенствовался в русском и немецком языках, как гитлеровская разведка ценила и опекала его.
Никиту Родионовича все это мало интересовало. Он надеялся услышать о лице, которое руководит Саткынбаем и должно руководить им, Ожогиным.
Но Саткынбай даже вскользь не упомянул ни об одном из здешних своих знакомых, и Ожогин утвердился в своем первоначальном мнении, что Саткынбай ограничен функциями обычного связного, а о деле с ним будет говорить кто-то другой.
Время бежало незаметно. Саткынбай взглянул на часы, извинился и сказал Никите Родионовичу, что оставит его на несколько минут.
Хозяин скрылся в доме и возвратился минут через десять. Беседа и чаепитие возобновились.
– Кто этот шофер? – осведомился Никита Родионович.
– А что?
– Он мне показался странным и очень угрюмым.
– Абдукарим всегда такой, и вы можете не удивляться. Я с ним познакомился в прифронтовой полосе: он был в плену у немцев. Это ведь его дом. Он живет с матерью-старухой. И меня у себя пристроил. Он хороший человек, умеет молчать, но вот, кажется, хочет сделать глупость…
– Какую? – полюбопытствовал Ожогин.
– Жениться думает. Невеста уже есть. Я его отговариваю, но не помогает. Мать на его стороне: она стара, и ей выгодно иметь в доме молодую хозяйку…
За весь вечер Саткынбай так и не сказал ничего существенного.
– Собственно, зачем вы меня сюда пригласили? – поинтересовался Никита Родионович.
– Так нужно, – пояснил Саткынбай. – Я имею поручение показать вам этот дом. Не исключено, что вам придется бывать здесь не раз.
Наконец беседа окончилась. Саткынбай назначил день, место и время для новой встречи и пояснил, как она произойдет. Видимо, Ожогину вновь предстояло провести время в компании Саткынбая с его никчемной болтовней.
Абдукарим ждал Ожогина в машине на улице. Пыльная дымка висела над городом и сливалась с темнеющим небом.
«Хорошо, что хоть узнал второго мерзавца», – подумал Никита Родионович, искоса поглядывая на шофера.
Довезя Никиту Родионовича до центрального парка, Абдукарим остановил машину и открыл дверцу. Как и в прошлый раз, он не произнес ни одного слова.
«Этот тип, – решил Ожогин, – пожалуй, почище Саткынбая. Хорошая выучка».
Майор Шарафов в беседе с Никитой Родионовичем поинтересовался лишь одним:
– Вы не помните, кто-нибудь за время вашего пребывания у Саткынбая во двор заходил?
– Нет, – уверенно ответил Ожогин.
– А Саткынбай вас не оставлял?
– Да, Саткынбай действительно отлучался.
– Эпизод этот не случаен, – заметил Шарафов, – и получит свое дальнейшее развитие. Вы напрасно недооцениваете встречу: она нам кое-что дала.
За последнее время Абдукарим действительно изменился. Он никогда не отличался разговорчивостью, но теперь его угрюмость и молчаливость даже Саткынбаю бросились в глаза. Саткынбай объяснял эту перемену в Абдукариме предстоящими изменениями в его жизни.
«Забил свою дурацкую голову этой женитьбой!» – возмущался Саткынбай.
